Летом 1981 года в квартире молодого, но уже супер-успешного советского композитора Александра Журбина раздался телефонный звонок.
В СССР в составе делегации приехала какая-то депутатша конгресса Мексики. Советский Союз имел виды на Мексику, поэтому заигрывал и старался по возможности обаять разных деятелей из этой развивающейся страны.
Депутатша ответила, что в молодости занималась музыкой и ей было бы интересно узнать, как в Советском Союзе обстоят дела в этой отрасли народного хозяйства.
Решено было показать так сказать товар лицом. Самым подходящим для обаяния депутатши признали Журбина — 36 лет, член КПСС, на тот момент автор 6 мюзиклов, 3 опер (в том числе первой советской рок-оперы "Орфей и Эвридика"), 2 симфоний и нескольких концертов для фортепиано с оркестром. Это не считая многочисленных песен и мелодий к фильмам.
В назначенное время в квартиру к Журбину приехала депутатша в сопровождении переводчика и сопровождающего.
Познакомились, сели пить чай. Журбин, что называется распустил хвост и рассказал обо всех своих достижениях.
Потрясенная депутатша слушала с открытым ртом про рок-оперы и симфонии, вынуждена была признать, что в Мексике нет и близко ничего подобного. Журбин сыграл несколько своих мелодий на рояле.
Депутатша, что называется "була у захваті".
Наконец, Журбин вспомнил, что его гостья тоже имеет какое-то отношение к музыке и предложил ей сыграть что-нибудь.
Депутатша отказывалась, говорила, что она никоим образом не может даже и подумать, сесть за инструмент после великого Журбина, ведь его рок-оперу сыграли (подумать только! ) уже около 2 тысяч раз.
После таких лестных слов гостьи, Журбин удалился к тумбочке, достал одну из своих пластинок, надписал и одарил ею депутатшу.
Но Журбин снисходительно настаивал.
— Ну, хорошо, — наконец-то сдалась депутатша. — В молодости, я сочинила одну песню. Сейчас я вам её исполню.
Мексиканка села за инструмент и сыграла. И даже спела.
Повисла звенящая тишина. У всех трёх советских товарищей отвалилась челюсть.
Журбин что-то лепетал про то, что он считал эту песню народной. Но нет. Автор мелодии и слов сидела за его роялем собственной персоной. Это была Консуэло Веласкес. И её "Bésame mucho".
Это была Консуэло Веласкес.
И её "Bésame mucho".
ПРИВЯЗЧИВЫЙ СТАРИК
Однажды после какого-то банкета в ресторане Дома кино Георгий Бурков обнаружил в вестибюле старенького артиста из Перми, давнего своего знакомого Илью Фёдоровича Брындина. Когда-то Брындин здорово помог молодому Буркову, и между ними навсегда установились самые дружеские и тёплые отношения. Илья Фёдорович
- Жора, я ведь в Пермь еду. Ты проводи старика до вокзала. Старик может там запутаться и не взять билет.
Ну что же, взяли такси, поехали на вокзал. Бурков купил билет и стал прощаться, но Брындин взял его за руку:
- Жора, проводи старика до Перми. Старик плохо видит и может сесть не в тот вагон. А то ещё билет потеряет...
- Но, Илья Фёдорович, как же можно? У меня три рубля в кармане, да и домашние ничего не знают, беспокоиться будут, куда это я пропал...
- Жора, старик оплатит тебе и суточные, и проездные, и гостиничные. Старик оплатит тебе даже пропивочные. В Перми с вокзала дашь телеграмму - мол, срочно уехал на гастрольные выступления.
Что делать, поехали вместе. Однако в Перми Брындин опять просит:
- Жора, проводи старика до Озерков, иначе старик может запутаться в траве...
- Нет! - крикнул Бурков, понимая, что в конце концов старик попросит проводить его до самой могилы и лечь с ним в гроб.
Обратно он ехал зайцем, а поскольку в ту пору ещё не был знаменит и в лицо его проводницы не знали, пришлось выкручиваться, потому что старик не дал ему ни командировочных, ни проездных.
Николай Александрович Коломенкин увлекался коньками с детства, в гимназические годы рассекал лёд в сквере у Греческой церкви, став студентом Петербургского университета - на знаменитом катке Юсуповского сада. После окончания университета Коломенкин получил должность податного инспектора в департаменте окладных сборов. Занятия
В течение семи лет податный инспектор Коломенкин исправно рассчитывал прямые налоги и рассылал окладные листы, а фигурист Панин выигрывал чемпионаты России. И никто бы ничего не узнал, если бы в 1908 году Панин не отправился за свой счёт на Олимпиаду в Лондон и не завоевал там золотую медаль за специальные фигуры. Когда начальник департамента увидел в газете фотографию подчинённого, разразился страшный скандал. И первого в истории России олимпийского чемпиона пригрозили отправить собирать налоги в сибирские дали, если он ещё раз поедет на какую-то "олимпиаду по катанию на коньках".
Больше в соревнованиях по фигурному катанию Панин не участвовал, а вот на Олимпиаду поехал.
В 1912 году на V Олимпийский играх в Стокгольме Панин стал серебряным призёром в соревнованиях по. .. стрельбе из пистолета!
В новостях услышал, что умер Вячеслав Зайцев. И вспомнил, что в 1987 году, когда мы улетали с женой и сыном в загранкомандировку на 2 года в Индию, в аэропорту в ожидании посадки в самолёт, я с Трофимом присели попить лимонад в кафешку. К нам за столик с нашего разрешения подсел мужчина. По совету моих бывалых товарищей я кроме лимонада заказал десяток баночек сгущённого молока, чтобы прихватить их с собой в Индию. Заинтерисованному Зайцеву я рассказал байку о том, как повар на подводной лодке, когда затупился консервный нож открывал банки со сгущённым молоком щелчком по днищу банки средним пальцем правой руки. Я умел убеждать людей и он, удивлённый, раскрыл рот и поверил. Когда мы с Трофимом вернулись к нашей маме, она спросила:
- А ты знаешь, с кем ты сейчас разговаривал? - Нет. - С модельером Вячеславом Зайцевым.
- Нет.
- С модельером Вячеславом Зайцевым.
Во время съемок фильма «Будьте моим мужем» (1981 год). Для сцены в ресторане с Андреем Мироновым в качестве шампанского по бутылкам разлили лимонад, закупорили и поставили на солнце, чтобы при открывании получился хлопок. Бутылка открылась с нужным громким хлопком, пошла густая «шампанская» пена. Вторая бутылка на дубле сделала то же самое.
На третьей же бутылке режиссёр картины посмотрела на довольные лица актеров и массовки и попробовала напиток. Оказалось, что директор ресторана никак не мог позволить, чтобы знаменитый Андрей Миронов пил в его заведении какой-то лимонад, и подменил бутылки…
Идею создания оперы "Иван Сусанин" Михаилу Ивановичу Глинке подсказал Василий Андреевич Жуковский. Он же пообещал написать либретто, и даже сочинил слова к заключительному хору "Славься, славься! ". Но дальше дело не пошло...
Обязанности при дворе и собственное поэтическое творчество отнимали много времени, и Жуковский попросил
"Не розан в саду, в огороде -
Цветёт Антонида в народе". или
"В поле чистое гляжу,
Вдаль по реке родной
Очи держу".
Глинке приходилось воевать со своим либреттистом за каждое слово: упрямый немец, обожавший русскую поэзию, не спешил исправлять свои "шедевры". Зато Розен обладал достоинствами, столь нехарактерными для русских стихотворцев: аккуратностью и обязательностью. "Розен... молодец, - вспоминал Глинка. - Закажешь, бывало, столько-то стихов такого-то размера, двух-трёхсложного и даже небывалого, ему всё равно - придёшь через день, уж и готово".
"Это оттого, что у Розена стихи вперёд заготовлены и по карманам разложены, - объяснял, улыбаясь, Жуковский, - какие нужно, такие и достаёт! "
Прочитал такой пассаж:
- Илон Маск строит "Terafab" - гигантский завод по производству чипов. Продукция будет поставляться для "Tesla" (Илон Маск) и космических спутников. Спутники собирает "Gigasat Factory" (Илон Маск) и передает их "SpaceX" (Илон Маск). Ракета-носитель "Starship" (Илон Маск) выводит спутники на орбиту с космодрома "Starbase" (Илон Маск). Спутники оснащены солнечными панелями компании "Tesla Energy" (Илон Маск) и через систему "Starlink" (Илон Маск) передают данные "Grok" (Илон Маск).
На жаргоне налоговиков - "Ромашка" ("один стебель - много лепестков"). Семь карманов одного пиджака. "Продажа" товаров от одной компании к другой внутри по сути одной компании... Известный схематоз.
Куда смотрит Техасская областная налоговая инспекция?
Это как жена покупает помещение и сдает в ресторану. Ресторан - это муж. Алкоголь продает отдельное ИП - бар. А бар - это сын. И т. д. Динамо крутят.
Oleg Pshenichny вспоминает про дядю-моряка:
«Кстати, про «Битлз». Когда прошли годы и я уже такой взрослый прилетал в Архангельск из Москвы и мы собирались на кухне у бабушки, мне дядя Владик, который уже тогда давно сошел на берег, подвыпив дедушкиной перцовки, рассказывал: «Мы в шестьдесят пятом стояли в Канаде на погрузке, и у нас был свободный день, нас выпустили в город, я был старшим группы матросов, и мы думали куда пойти, а весь город был увешан афишами, с огромными буквами THE BEATLES, ну что ты тут будешь делать, мы купили тикеты за канадские доллары, и пошли туда в ихний концертный зал, и заходим туда — а это какой-то огромный ангар и там наверное пять тысяч человек толпа, и где-то вдалеке маленькая сцена — и там стоят худенькие пацаны в серых пиджачках и что-то такое пищат: «Е-е-е! » — господи, мы разочаровались и ушли бухать в самый ближний бар, но денег конечно было жалко!
И знаешь, Олег, что я тебе скажу — то ли дело оркестр Бенни Гудмена — двадцать саксофонов в одну сторону, двадцать тромбонов в другую сторону — всё сверкает, ребята в понтовых костюмах, и с коками, а потом выходит ПЕВИЦА — ну и всё, мы кончаем всем экипажем одновременно! »
Помимо собственно шахматной работы у нас с Левоном Ароняном было много других общих интересов. Например, кино и литература. Однако его главные увлечения — музыка и живопись — меня волновали мало.
Однажды мы гуляли на ереванском Вернисаже и смотрели работы местных художников.
— Ты вот, — говорю я Левону, — второй шахматист мира,
— Нет, — отвечает он, — живопись не спорт и тут всё гораздо субъективнее. Тут сравнивать можно лишь приблизительно. По вкладу, по влиянию, по стилю.
Мы немного помолчали, а потом Левон, хитро улыбаясь, спрашивает:
— А сказать, кого ты мне напоминаешь, если сравнивать шахматы с живописью?
— Кого?
— Художника Попкова!
Я засмеялся.
— Ты не мог придумать что-то другое?
— Да я вполне серьёзно, — говорит Левон. А глаза подозрительно сверкают от радости.
— Ну и ладненько, — смиренно говорю я, — Попков так Попков, тебе видней.
Проходит некоторое время. Левон потащил меня в Национальную картинную галерею Армении, хотя бывал он там десятки раз.
— Приобщу, — говорит, — тебя к высокому искусству.
Вошли. Начали с последнего этажа. Восторг! Не думал, что галлерея меня настолько поразит. Вокруг шедевры признанных мастеров: Рубенс, Ван Дейк, Буше, Курбе, Тинторетто, Кандинский, Шагал, Репин, Айвазовский...
Заметив моё восхищение, Левон говорит:
— Только Попкова здесь не хватает.
И смеётся, зараза. А потом как бы невзначай подводит меня к одной картине:
— Ашот, взгляни какой шедевр. Нравится?
Смотрю — и впрямь шедевр.
— Великолепная работа! — говорю я.
Левон смотрит на меня и еле сдерживает смех. И тут до меня доходит. Я бросаю взгляд на имя автора. Попков!
— Так ты не шутил?! Такой художник в самом деле был?!
— Ну, видишь, дорогой, — говорит Левон, дружески кладя руку мне на плечо, — разве я сравнил бы тебя с кем-то недостойным!
Есть у меня еще одна манса про Кио и про еще одного директора Московского цирка.
У Кио был такой номер: Он выходил в манеж с неким ящиком. Ящик был отделан зеркалами и имел лампочку. Подходил Кио (Эмиль, патриарх) к партеру, или ложам сразу за партером, вспыхивала лампочка и Кио тут же выдавал портрет зрителей. Напоминаю, никаких кодаков тогда и
Поднаготная же фокуса состояла в том, что Кио выступал во втором отделении, а в первом из проходов незаметно фотографировались зрители на заданных местах, эту пленку за кулисами быстро проявляли и печатали портреты. На все про все требовалось около часа, что само по себе в то время было удивительно (хороший фотограф работал на Кио и все растворы для проявки-закрепления он делал на спирте, чтобы пленки и фото быстрее сохли).
Отец мой, администратор цирка, знал эти места и несколько раз сажал меня, маму и братика на них. Я тоже знал секрет фокуса – не только потому что папа администратор цирка, но и дед мой был фотографом высшего класса. Я знал когда нас будут тайно фотографировать. Мне очень хотелось подсмотреть, уловить этот момент. Ни разу не получалось...
Дело в том, что тайное фотографирование делалось во время номера: заканчивался номер с лошадьми, наездник демонстрировал чудеса джигитовки и в конце спрашивал: - Есть ли в зале желающие повторить один из трюков?
Из зала выходил придурковатый селянин, который говорил что имеет опыт обращения с лошадьми в колхозе и что он тоже может. Он залезал на лошадь и падал, потом садился задом наперед, потом его привязывали лонжей и он летал над лошадью и все это с совершенно серьезным видом. Кончалось тем, что у него лопались брюки, а жена выходила из зала и давала ему пощечину. Ничего особо замысловатого. Да?
Этим подсадным был Юрий Никулин. И я, и мама, и брат смотрели эту клоунаду раз пять. Мы знали, что в это время нас должны сфоткать и мы хотели уловить этот момент. И не смогли ни разу – так заразительно играл свою роль Никулин. Даже без всякого кино он вполне заслужил быть директором столичного цирка.
Даже без всякого кино он вполне заслужил быть директором столичного цирка.
Демосфен слыл в Элладе очень порядочным. Речи его были суровы. Народ в собрании на Агоре привык, что ораторы говорят с ним льстиво, и роптал. Демосфен сказал: «Афиняне, вы будете иметь во мне советника, даже если не захотите, но не будете иметь льстеца, даже если захотите». Главный враг Демосфена, Филипп Македонский, сравнивая его с его учителем Исократом, говорил: «Речи Исократа — атлеты, речи Демосфена — бойцы». Подкупить Демосфена, чтобы он выступал за неправое дело, было невозможно. Ему платили только за то, чтобы он молчал. Один актер похвастался: «За один день выступления мне заплатили талант серебра! » Демосфен сказал ему: «А мне за один час молчания заплатили пять талантов серебра». Чтобы уклониться от речи, он говорил, что у него лихорадка. Афиняне смеялись: «Серебряная лихорадка! »
22 октября 1843 года в Каменном театре давали "Севильского цирюльника". Пела приехавшая в Санкт-Петербург итальянская труппа. На сцене появилась Розина - Полина Виардо, и по залу разочарованно прошелестело: "Некрасива... ". Но раздались звуки знаменитой каватины "Una voce poco fa", и ошеломлённый зал замер, а потом не смог сдержать восхищения,
Именно тогда один двадцатипятилетний коллежский секретарь впервые увидел эту потрясающую певицу и влюбился. Его представили: "Иван Сергеевич Тургенев, богатый помещик, славный охотник и плохой поэт".
Тургенев сразу же вошёл в узкий кружок петербургских обожателей Виардо, стал завсегдатаем оперных спектаклей. Это было трудное для него время. Поссорившись с матерью, он оказался практически без средств. Тургеневу помог знакомый, купивший места в ложе на самом верхнем ярусе и пускавший его туда. В антракте Тургенев спускался в партер, делая вид, что сидит на более приличном месте, и скрывая свою постыдную маломочность. Его уловка быстро обнаружилась. Один из поклонников Виардо насмешливо спросил "богатого помещика", что это он делает на верхнем ярусе. Иван Сергеевич не мог сознаться в позорном безденежье и сгоряча ответил, что нанимает клакёров - надо, мол, зал подогреть! Ответ Тургенева дошёл до хозяина ложи, тот оскорбился и от ложи ему отказал. Теперь, чтобы купить билет, Тургеневу приходилось голодать, но ни одной оперы с участием Виардо он не пропустил. И, видимо, не зря - вскоре из-под его пера вышел первый поэтический шедевр - "Утро туманное, утро седое... ".
Самое большое количество аплодисментов на встречах в кинотеатрах срывал алкоголик, мерзавец и законченный подлец Федул, которого в нашем фильме великолепно сыграл Борислав Брондуков.
В костюме и гриме Боря был настолько органичным, что когда во время съёмок в ресторане (ресторан мы снимали ночью в Москве) он вышел на улицу покурить, швейцар ни за что не хотел пускать его обратно.
Брондуков объяснял, что он актёр, что без него съёмки сорвутся, — швейцар не верил. Говорил: много вас тут таких артистов! Брондуков настаивал. Швейцар пригрозил, что вызовет милицию.
И вызвал бы, но тут на улицу выглянула моя помощница Рита Рассказова. «Борислав Николаевич, вы здесь?! » - обрадовалась она. – «А там паника: куда актёр делся?! » - «Неужели он и вправду артист? Надо же! » - удивился швейцар.
А позже, когда снимали «Слезы капали» в Ростове ярославском, в гостинице я у себя в номере вдруг услышал, что кто-то в ресторане поёт французские песни. Я спустился. Была поздняя осень, народу в ресторане было мало.
На сцене с микрофоном в руке Брондуков пел песню из репертуара Ива Монтана. И это был уже не доходяга и алкаш Федул, а элегантный, пластичный и обворожительный французский шансонье. Жаль, что эта грань его таланта так и осталась нераскрытой. ©️ Геогий Данелия
©️ Геогий Данелия
Рассказывают что как-то режиссер Григорий Рошаль пригласил Параджанова на роль Маркса из-за выдающегося сходства. Конечно, сам факт такой идеи - фантасмагорический. Даже Параджанов, получив приглашение на съемки в Москву, поначалу решил, что это розыгрыш друзей. Потом долго на уговоры режиссера не соглашался.
Рошаль
... Параджанов приезжает в Москву. Пробы. Рошаль немного взволнован, но держится бодро уверен, что «худсовет будет потрясен сходством». В остальном дает «Марксу» полную свободу: «Ты же сам режиссер! Сочини мизансцену. Вот тебе гусиное перо, стол, керосиновая лампа, тетрадь. Пиши, размышляй, делай что хочешь». - «Ас юмором можно? » - «Именно с юмором, молодец! Ну, начали».
... Параджанов-Маркс склонился над тетрадью. Рука с гусиным пером сама собой выводит: «Пролетарии всех... » Он задумывается: всех ли? Нет, ошибки нет, именно всех. Всех, совершенно точно. Всех, всех, ошибки быть не может! Хотя... Что-то его тревожит. Пером он почесывает бороду справа, все сильнее и сильнее. Опять задумывается. «Пролетарии всех стран... » Но что им делать, пролетариям? Что?! Может быть, может... объединяться? То же бешеное раздражение в районе левой щеки, почти до полной истерики. Минута просветления. Да, по- видимому, ничего другого им не остается только объединяться. Да, да, пусть объединяются! Пускай! Теперь уже обе щеки в огне, «Маркс» отбрасывает перо, пальцами как попало вычесывает что-то в распахнутую тетрадь и начинает давить пальцами, страницами...
В павильоне полное молчание, только шуршит камера - оператор забыл выключить. У Рошаля на глазах слезы. Придя в себя, он говорит: «Отснятое смыть, не проявляя. Негодяя в машину и на вокзал! »
Несколько лет тому назад чиновники и общественные деятели предложили назвать аэропорты страны в честь выдающихся людей и объявили конкурс, чтобы мы эти имена сами и выбрали. Затея понятная: и как там, у них, и демократично, и народ занят - обсуждает.
Петербуржцы сразу вспомнили про основателя нашего города. Это раньше всё
Следующей кандидатурой на звание человек-аэропорт стал Достоевский. И тут то ли талант Фёдора Михайловича так вдохновляющее на петербуржцев подействовал, то ли обида на Воронеж, но полёт их фантазии было уже не остановить. Появилась идея назвать зону таможенного контроля "Преступление и наказание", зал ожидания - "Бедные люди", зону предполётного досмотра - "Униженные и оскорблённые". К делу подключились филологи: ресторан "Камчатка" решили переименовать в "Господин Прохарчин", медпункт назвать "Слабое сердце", пеленальные комнаты - "Ползунков", а парковку - "Скверный анекдот". А когда начались дебаты, с чем или с кем сопоставить великий роман "Идиот", местные чиновники призадумались. А нужна ли эта "достоевщина", когда есть самодостаточное историческое название - "Пулково"? Тем более, что по международной классификации наша главная воздушная гавань по-прежнему называется LED, то есть Ленинград. И морок исчез...