гарпунить рыбу, выслеживать зверя, ориентироваться и выживать в тайге. Походы в 15-25 км по заснеженной тайге, 15 км до первого капкана, были для нее разминкой. Покос травы, стогование, заготовка сена — рутинные дела.

Школу назвать школой было сложно, но, к счастью Ярославы, в соседнем поселке — всего то 15 км, жили молодая пара учителей, непонятным образом сменивших жизнь в городе на уют тайги.

Благодаря постоянным занятиям, Ярослава получила достаточный уровень знаний, чтобы в старших классах перебраться в ближайший город, а потом приехать учиться в Новосибирск.

Итого — в цивилизацию вырвался человек, который большую свою жизнь от нее был отрезан

И это дало интересные жизненные ситуации сразу же.

Долгое время у нее не было мобильного телефона, так как она не видела в нем смысла, все, что необходимо, она обговаривала с родителями утром или вечером. родители были в ней уверены и не контролировали ее каждую секунду.

Помните фильм про Электроника? Как он сдавал физкультуру в школе?

Примерно что то такое происходило и здесь. Если были проблемы с учебоЙ, ТО ЭТО ПРЕДМЕТЫ, ОТСТРАНЕННЫЕ ОТ ЖИЗНИ — АЛГЕБРА, К ПРИМЕРУ.

Все, что могло пригодиться — все было на 5 баллов.

Кросс — Ярослава пробежала 1,5 км быстрее всех в классе, вернее, в школе, вернее, в школе во всех классах и во все времена. Физрук долго тряс свой секундомер, думая, что он просто раньше остановился.

После этого Ярослава пробежала 3 км. Потом 5. После этого физрук почесал репу, кому то позвонил и долго, бросая слюни и божась, что то рассказывал, поглядывая в сторону класса Ярославы.

Подтягивание — норматив для девочек был 6 раз отлично. Ярослава начала подтягиваться, когда физрук смотрел на нее с интересом и закончила, когда он уже зевал.

Туда же ушло и метание меча и метание диска.

Лыжи — школьная дистанция 3 км даже не заставляла ее вспотеть. Первый раз возник конфуз, когда Ярославе дали палки, она категорически не знала, что с ними делать. Выбросила палки и пробежала 3 км в два раза быстрее местных спринтеров.

В классе стала неоспоримым лидером после инцидента с местными хулиганами, один из которых — лидер местных задир ущипнул ее за попу. Не особо разбираясь,9 она отвесила звонкую оплеуху, результатом которой стало сотрясение мозгового вещества у данного существа и разрыв барабанной перепонки.

Уехал на Скорой. Через 20 минут у школы был папа с бородатой группой поддержки, настроенной весьма агрессивно.

Узнав у охранника подробности схватки, что сына отправила в нокаут девчонка одной оплеухой, папа мгновенно отправил группу поддержки назад, быстро замял дело с приехавшим нарядом полиции и помчался в больницу заминать дело там, чтобы, не дай бог, такое не вылезло наружу. В школе все знали, слухи быстро распространились, и вскоре подросток уехал в другой город к родне.

После этого Ярославу в школе стали откровенно бояться. Девочки опасались ее прямолинейности, мальцы — просто боялись ее трогать и поэтому не знали, как себя с ней вести. Ходила белой вороной, но была гордостью школы — бег, стрельба, лыжи, все городские и областные соревнования были под неоспоримым доминированием Ярославы.

Вышла замуж — уже в студенческом возрасте. Познакомилась с мужем феерично — чуть не убила его мешком с картошкой. Тащила с вокзала в общагу сумку с продуктами, продираясь сквозь толпу, которая валила на вокзал, обнаружила, что сумка, зацепившись за кого то в толпе, увлекает ее назад — поднатужилась и вырвала сумку с парой мужиков из толпы. Сумка, получив нехилое ускорение, хлестко сбила с ног паренька, стоявшего у входа с букетом цветов.

Приводя в чувство паренька, обнаружила, что сумку сперли буквально из-под носа. В те времена, сумка, полная продуктов, была на вес золота. Картошка, сало, масло, сыр, творог — все, что Ярослава тащила в общагу, чтобы питаться пару недель — исчезло.

С ее слов: меня как током парализовало — от обиды из глаз брызнули слезы. Девчонки в общаге хоть макаронами затаривались, а у меня денег 250 руб и пустая сумка — кефир, хлеб и то на неделю не хватит.

К этому моменту пришел в себя паренек.

Проводил до дома, рассказал, что ждал девушку, но, видимо, не судьба, не пришла.

Со слов Ярославы: я сразу поняла, что он ошибся — как раз судьба и как раз пришла.

Начали встречаться, переломный момент произошел, когда к ним на остановке подвалили трое гопников и, отстранив Яру от избранника, потребовали у того вывернуть карманы.

Со слов Ярославы — я тогда почувствовала себя немного обиженно — вообще то грабить надо было меня, а не Юру, он одет был просто, это я была разодета, как петух на ярмарке.

Оторвав доску от скамейки, Яра разогнала гопников по сторонам ( ну ты что, не знаешь, как дерутся в деревне — отодрал штакетник от забора -и вперед. Я дралась вместе с братьями)

После это Юра и попал в оборот:

— Ты знаешь, — делился Юра воспоминаниями, — Яра сжала меня так, что я понял — если не смогу, то мне капец, ребра переломает. И Юра смог.

Поженились они через три месяца и до сих пор неразлучны.

Иногда любуюсь этой парочкой — высокая, до сих пор стройная Яра и худенький, с обожанием глядящий на жену Юрик, как кролик с Пятачком, идущие на ДР к Пуху.

Некоторые даты и имена изменены.

мгновенно вывела на замену нового игрока со стороны.

В класс явился дедок, лет под семьдесят. Внешности он был интеллигентной, что-то типа Басилашвили из "Осеннего марафона", только постарше лет на двадцать.

Он решил прощупать уровень знаний своей новой паствы и начал со страшной педагогической ошибки — сказал, что бояться не надо, т. к. дабы не омрачать знакомства, двоек он ставить не будет.

Тут джентльмены с ледями моментально расслабились — к доске выходили, но ответами себя и публику не утруждали, а дружно докладывали новенькому, что таких сложных вещей, о которых он спрашивает, ещё не проходили.

Дедок, даже немного расстроился и как бы в поисках выхода из тупика кому-то из вечных двоечников предложил, что если тот напишет на доске столбиками пятнадцать дат и сможет назвать, что же произошло в указанный год, то получит в длинный ряд своих баранок сразу целую четвёрку!

Писать можно абсолютно любые даты, но только в хронологическом порядке!

В воздухе запахло редчайшей шарой! Четыре балла за пятнадцать дат! Предложение было настолько заманчивым, что у стоящего перед доской рука сама за мел схватилась.

После строгого Саныча, это было "золотой жилой", тут же ещё пара, наиболее расторопных одноклассников, предложила учителю обменять их столбики с годами на его четвёрки. Дед согласился, работа закипела.

Наш двоечник написал среди полутора десятка дат и 1961 год, в виду он имел полёт Гагарина, но в радостной атмосфере "золотой лихорадки" решил пошутить и добавил к словам о покорении Космоса и сообщение, что и он родился такого-то... бря того же года.

Это "открытие" было встречено взрывом хохота ровесников, но дед неожиданно похвалил его и посоветовал на будущее остальным тоже не стесняться и включать даты рождения родителей, бабушек и дедушек, а так же другие важные личные и семейные даты в общую хронологию.

Слово дед сдержал — все участники заезда получили свои четвёрки.

На следующий урок на ту же оценку надо было записать и пояснить уже штук сорок дат, а через пару недель столбиками дат вся доска была покрыта. Хронология сдавалась нам, хоть и с боями, но каждый день.

Тогда я внезапно сделал для себя открытие, что моей бабушке в 1917-м было 8 лет, а поженились они с моим дедом перед самой коллективизацией...

Сорок первый — мама во втором классе — немцы в Симферополе, облавы, полицаи запихивают в душегубку рыжего одноклассника вместе со всей семьёй и с грудничком — евреи... История ожила, стала осязаема и превратилась в одно многоликое целое.

Это был простой и гениальный приём Учителя, — каждый смог почувствовать причастность к жизни всей страны и увидел себя в общем строю со своими и соседскими дедами.

"Типичный учитель"

Питерски — Боткинские бараки. Восемьдесят шестой год, сентябрь.

— Петрович, хорош глумиться, койку выбрал? — это прапор пробасил.

— Да на такой шконке до конца жизни проваляться можно – это не у вас, [м]ля, в крытке, смотри, как мяконько…

— Ты знай, особо тут не выступай, а то обратно – голубем сизым прилетишь.

— Мне с УДО соскальзывать интереса нет, я уж тут полечусь.

Так у нас появился новый сосед- Петрович, уголовник со стажем. Весёлый такой, всё прибаутками сыпал.

Засранцы – это потому, что все присутствующие в большей или меньшей степени брюхом страдали. Расстройство желудка – скверная штука — а уж в больнице по этому поводу оказаться – вообще радости нет.

Петрович, из тюремной больнички был переведён в обычную, гражданскую – потому, что там инфекционного отделения просто не было — а по условно досрочному освобождению, он вроде как под режим и не попадал — хотя пока и числился заключённым.

В наколках весь – с ног до головы – когда переодевался, видно было. Звёзды на плечах и на коленях. Ярче всего – во всю грудь — картина Васнецова – "Три богатыря". И явно делал большой мастер – от оригинала изображение отличалось только однообразным синим цветом, не научились ещё тогда на зонах цветные татуировки делать. А так – идеальная копия.

Но здоровенный шрам, пересекавший богатырей наискосок, сверху донизу – это вообще производило впечатление.

— Петрович, это где же тебя так угораздило?

— Да маленький был, заснул в траве, на покосе, а дядя Матвей косой и шуганул — вишь, как прилетело? Слава Богу, жив остался…

— Ну что ты гонишь, у тебя что, с детства наколки эти?

— А тебе что, байку в кайф послушать, или по правде, как на зоне за слова спрашивают, и отвечают? Не приставай с вопросами — не совру. Не веришь, сочти за сказку.

Петрович мужик оказался покладистый и неглупый. Брюхо ему конечно, подвело – по пять-шесть раз в день на горшок тащило – ну мы все такие там были. Выздоравливали потихоньку.

Совсем лежачих в палате было двое – Коля, отслуживший дембель со Средней Азии — домой ехал в Петрозаводск, но только до Ленинграда добрался, скрутило, и дед Егор – этот вообще ни на что не реагировал, мычал только тихонько, когда совсем туго становилось.

Им медсёстры судно под задницу подкладывали — если успевали. Иначе приходилось опять постельное бельё менять, и меж ног потом влажным полотенцем протирать от коричневой пенки – ну и запах стоял в палате, нарочно не придумаешь.

Больница, блин.

Сестёр было двое – Катюша — молодая такая, симпатичная барышня, лет за двадцать, и Егоровна — суровая молчаливая тётка, от неё разве матюги услышать можно было.

Петрович с Егоровной только взглядом обменялся – сразу за своих друг друга признали. Она ему потом и добавки на обед подкладывала – без слов, лишь головой кивнув.

А Катюша — та ко всем с улыбкой, милая такая. Это очень крепкий стержень надо в спине иметь, чтобы в больничном говне ковыряясь, к пациентам с поносом с улыбкой относиться. Сестра милосердия. Воистину.

— Дочка, а обход будет сегодня? Что-то опять изжога, может каких таблеток пропишут?

— Петрович, вы и раньше прописанные лекарства не приняли – я же видела, выкинули. Вы здесь подольше полежать хотите, чтоб обратно попозже вернуться?

— Молодец, дочка, раскусила старика. Ну, попить дай, и улыбнись по доброму — мне сейчас мало кто улыбается…

Катюша улыбается – говорю же, добрая барышня…

Петрович с собой притащил книжку – истрёпанное Евангелие, там листы чуть не рассыпались, и читал его, губами шевеля, сквозь очки мутные поглядывая. А странички закладывал потёртой фотокарточкой – чтоб не ошибиться, с какой строчки дальше читать.

Опять обед – в палату тележка с кастрюлями заезжает. Тарелки по койкам раздают – это только по названиям тарелки – миски алюминиевые. Но жрать в принципе приемлемо – ложками поскрипывая. Сижу, жру.

Тут у Коли, в углу палаты, что-то не то, кашей поперхнулся? Клокочет, хрипит, пена со рта — Катюша "Помогите!", громко так, а мы что, мы же не врачи?

Посинел парень, пока ему Катюша искусственное дыхание делала, и массаж сердца – отошёл, не стало его. Больница – так бывает. Все смертны. Ну его и раньше кровавым поносом несло – дышал через раз. Не повезло парню.

На каталку мы его с Петровичем вдвоём перекладывали – и простынкой покрыть помогали – Катюше одной не справиться – тяжёлый.

А уложивши, глядь – Евангелие Петровича на полу валяется, задели, уронили, и фотография эта там же.

Катюша – падает на пол, на колени -

— Откуда у Вас это фото? Голос дрожит – она никогда так не разговаривала —

— ОТКУДА У ВАС ЭТО ФОТО?

— [м]лядь, тебе какое дело?! Куда ты на хрен с ногами в душу-то лезешь?! Ты, [м]ля, кто вообще?

— Петрович, грубо и злобно рычал, поднимая фотографию с пола.

Катюша, спотыкаясь, выбегает из палаты, через минуту возвращается:

— Вот, смотрите – показывает Петровичу точно такую же фотографию – только поменьше истёрханную.

Петрович, с остановившимся взглядом, держит в руках два одинаковых фотоснимка.

— Это, [м]ля, это у тебя откуда?

— Это мама моя.

Мне довелось только услышать часть разговора Петровича и Катюши — на лестнице, где на площадке можно было покурить.

— Ты вот что, дочка…

И потом, совершенно изменившимся голосом —

— Ты вот что, Д О Ч К А... Ты подумай, на хрена тебе такой отец, как я?!

— А у меня просто больше нет никого…

Дальше я не слушал – неудобно.

Из больницы меня выписали через два дня — гастроэнтероколит – дома фесталом лечится. Так что я не знаю, как закончилась эта история. Но вот в памяти осталась…