затем медленно поехало вниз боковое стекло:

— Чё надо?

— Машину уберите. Это вообще-то территория школы.

— А чё, напрягает?

— Да, напрягает. Мы, представьте, иногда здесь рисуем.

— Смотри, какой борзый, гыыы… А чё, моя тачка портит пейзаж?

— Офигенно портит.

Мужик поперхнулся и рассвирепел:

— Куда я те нахрен её уберу? Перед домом всё занято. Щас моя тёлка выйдет, я уеду, не возникай.

Стекло поползло вверх. Парень вернулся к своему мольберту. Но, как только он сел, из внедорожника на полную громкость зазвучала музыка:

"Унц-унц-унц-унц". Даже кисти в стаканах – и те завибрировали.

Парень снова подошёл к машине и постучал. Боковое стекло осталось неподвижным. Парень постучал сильнее, всем кулаком. Спустя минуту стекло наполовину поехало вниз, из салона высунулась рука с квадратом цветной бумаги и приклеила эту бумагу к дверце. Затем рука скрылась обратно, показав на прощание средний палец.

Тёма быстро сбегал в комнату за биноклем и вернулся на балкон. Настроив резкость, он прочёл на бумажке: "Стоял и буду стоять. Вали отсюда, петушок".

Парень вернулся к мольберту и начал о чём-то совещаться с подошедшими к нему друзьями.

Через пару минут из подъезда тёминой многоэтажки вышла девушка на высоких каблуках – надо полагать, та самая "тёлка" — и быстро села в машину. Внедорожник дал по газам и скрылся со двора.

Тёма допил уже остывший кофе и подождал минут пять – не случится ли ещё чего-нибудь интересного? Но ничего не произошло.

Интересное случилось позже.

Тем же вечером, возвращаясь с прогулки, Тёма заметил на площадке знакомый внедорожник – видимо, бритоголовый поц остался у своей пассии ночевать.

Наутро, выйдя на балкон, Тёма не смог сдержать приступа здорового хохота – внедорожник превратился в произведение искусства, достойное Бэнкси.

Огромное граффити, покрывавшее даже лобовое и боковые стёкла, изображало красочную сценку из тюремного быта: бывалые зэки проверяли новоприбывшего на прочность кормы. Причём "петушок" имел черты лица, удивительно схожие с владельцем машины!

К лобовому стеклу была прикреплена бумажка: "Рисовали и будем рисовать, чо".

свечей, и никого вокруг. Кто поставил и зачем — неведомо, кругом глушь. В следующие вечера это маленькое чудо не повторилось, забылось на годы.

Когда девочка подросла, она поступила на филфак МГУ из-за любви к литературе, но обнаружила там мерзость полнейшую — поголовное табакокурение и коноплекурение, алкоголизм и беспорядочные половые связи. Это было самое начало 90-х. Шокированная первокурсница навела справки, а где еще в России кроме МГУ можно получить качественное филологическое образование без соблазнов спиться, скуриться, сколоться, свихнуться и подхватить букеты.

На то время центром сбора уцелевших Сил Добра, в том числе и вполне атеистических, стала московская Православная академия. Туда и перевелась эта первокурсница после первого же семестра. Пришла в восторг от этих людей — что педагогов, что студентов. У нее появилась лучшая подруга. И вот они разговорились как-то о чудесах. Подруга вспомнила:

— У меня только одно чудо в жизни было, да и то вполне объяснимое без всяких божественных вмешательств. Лет в 10 я застудилась сильно, началось что-то вроде ревматизма. Сколько ни таскали меня по врачам, ничего не помогало. Кто-то посоветовал родителям деда-пасечника, он укусы пчел ставил, и вроде вылечивались. Ну и отвезли меня к нему на неделю. Купаться мне было запрещено, по лесам бродила. Из детей там только дачники московские были — наглые, шумные, я их сторонилась. Любила проходить мимо храма на берегу. Молилась там на всякий случай, чтобы вылечиться наконец. Жалко мне было этот храм — пустой он стоял и темный. И вот однажды — как будто голос во мне прогремел: жалко тебе, что храм темен? Ну так возьми и засвети!

И в самом деле, у деда-пасечника свечей было столько, что он уж не знал, куда их девать. Дед по своему закону жил — выжал мед, вылепил свечи, кому-нибудь да сгодится. Ну и я попросила, выдал вволю. Пошла в храм, расставила и зажгла все. Пожара не боялась — все, что там могло сгореть, давно сгорело. Но запылало так, что самой стало страшно. Возвращалась на пасеку, когда стемнело уже, издали оглянулась — а храм стоит светел, издалека виден, красиво так. Вот и всё мое чудо — что свечи сама зажгла, и что хворь с тех пор не возвращалась. Скорее всего, просто совпадение, а вылечил дед своими пчелами.

Подруга глядела на нее ошеломленно. Наконец вымолвила:

— Пески, начало августа 1984, день Ильи-пророка?

—... Ну да. А ты откуда знаешь?!

положении о курении только в специальном месте близко к сердцу, навтыкал охранникам и...

Весенний день, тепло, в курилке пригламуреные девицы, мальчики и дядечки в пиджаках, галстуках, лаковых ботинках, деловые строгие дамы — обычно с мобилой или планшетом. Курят, решают вопросы меж собой или по гаджетам, кто-то успевает прихлебывать кофе из картонного стакана.

Вдоль стен хромой тенью скользит нечто тощее в старенькой ветровке, джинсах и жеваных кроссовках. Левая рука опущена в карман. В зубах что-то вроде ЛД (судя по вонючести). Охранник с мордой английского мажордома преграждает ему путь:

— Курение на территории БЦ только в строго отведенном месте! Я

— Пааашел на х[рен]! Твоя территория внутри! — рявкает тощий и рвется вперед.

Охранник не пропускает. Тогда тощий коротким ударом с правой валит этот шкаф и уматывает на второй космической.

Страж бизнесменов садится на отбитую задницу, рыча тихим матом (громким — премии лишат, нельзя охране БЦ нецензурно выражаться при клиентах) и довольно внятно обещая тощего отловить и.... рррры!.... рррры!

На другой день ситуация повторилась, только охранник был другой и упал не так удачно — оцарапался об угол и сразу помчался докладывать.

К пятнице охрана бдила на переулке, и в узком месте между стеной и парапетом веранды кафе тощего отловил сам шеф с тремя бычарами, в их числе был и Ободраная Щека.

— Так это вы тут руки распускаете, гражданин? — осведомился биг босс гвардии.

— А нех[рен] вы[дел]ываться. — огрызнулся герой дня.

— Ваша территория где? Вон, внутри. А то, что вы городской тротуар своей сортирной плиткой испоганили, вам права тут не дает.

— А вот мы сейчас полицию вызовем и вас за нанесение телесных повреждений... на пять лет. — гаденько ухмылялся главный цербер.

— Даааа? Вызывай, @б! Вызывай, х@ли расперся, как [п]опа на поносе?! Вызывай! Звони! Ща тут цирк будет, ох[рен]еешь на пять лет!

К этому времени вся курилка и кафе смотрели на развернувшееся действо. Одна деваха искренне восхитилась выражением про [п]опу — мол, даже на севере такого оборота не слыхала.

— Уверен?

— Да!

— А почему — цирк? — поинтересовался начальник.

— Что смешного в протоколе?

Тощий вытащил левую руку из кармана. Кисти не было — рука заканчивалась культей. Затем он пальчиками правой подернул правую же штанину и стали видны металлические трубки старого протеза.

В повисшем пеленой всеобщем охренении было слышно как икает поцарапаный в среду охранник, судорожно двигая челюстью.

— То есть ТЫ и ТВОИ МОРДОВОРОТЫ заявят, что им регулярно выписывает [ман]ды однорукий и одноногий инвалид? Во менты поржут. Да и судья. А уж как твое начальство развеселится... Ой...

— А чего ты тут ходишь? - только и смог сказать шеф охранников.

— Работаю я, [м]лядь, на этом районе, понял?! Мне твой гадюшник никак не обойти, воткнули прям на дороге.

Охрана молча развернулась и скрылась в боковых дверях.

Тощий так и ходит мимо БЦ утром и вечером. В потертой ветровочке, джинсах и с неизменной сигаретой.

он, "У меня две новости, хорошая и плохая. Плохая — это то, что мы сейчас шмякнемся где-то посреди Нью-Джерси. Хорошая - то, что на борту четыре парашюта, и один из них мой!" С этими словами он распахивает дверь и выпрыгивает наружу.

Через секунду вскакивает Майкл Джордан. "Джентельмены," — говорит он, "я самый лучший в мире баскетболист. Миру нужны великие баскетболисты.

По-моему, самый лучший баскетболист должен получить парашют." С этими словами он хватает один из оставшихся парашютов и с разбегу выпрыгивает наружу, в темноту.

Поднимается Билл Гейтс и говорит: "Джентельмены, я самый хитроумный человек на земле. Миру нужны хитроумные люди, такие как я. Полагаю, что самый хитроумный человек на земле тоже должен получить парашют." Он хватает ранец и — прыг наружу.

Далай Лама и хиппи смотрят друг на друга. Наконец, Далай Лама говорит: "Сын мой, я прожил счастливую жизнь и познал блаженство

Истинного Знания. У тебя жизнь еще вся впереди, так что надевай парашют и — вперед."

Хиппи неспешно улыбается и отвечает: "Ша, папаша, все нормально.

Самый хитроумный парень на земле только что сиганул вниз с моим рюкзаком."