Даже его мама не приняла ее. Со временем перестали узнавать друга — она ушла с работы, сидит дома, а он пашет, чтобы закрыть ее ипотеку и кучу кредитов. Спрашиваем, планирует ли с ней дальше семью или это жесты доброй воли? Говорит, что пока не знает, но вот она просит, значит, надо, хотя предыдущая девушка за 3 года ни цветочка ни дождалась.

Недавно его мама позвонила мне, попросила приехать. Приезжаю, говорит, показала какой-то ясновидящей их совместную фотку, и сказали, что эта дама его приворожила. Я так-то в это все не верю, но когда мама рассказала, что он хочет продать их квартиру, чтобы купить этой [ман]де новую машину, даже немного поверила. Ясновидящая сказала, что в его окружении есть девушка (блондинка, беременная), которая может этот приворот убрать. А я блондинка и беременная как бы, и мама его просит меня помочь. Я ох[рен]ела и сказала, что я понятия не имею, чем могу помочь, кроме как втащить ему или ей, и вообще пусть таким лучше ясновидящая сама и занимается. Мама вроде поняла, поговорили. Через пару дней встретились с другом, и вижу у него красивый, но странный браслет с камешками какими-то и бусинками, попросила посмотреть. Снимает браслет, дает мне в руки, я смотрю и благополучно роняю на каменный пол, и почти все эти бусины разлетаются на кусочки. Я в шоке, извиняюсь, предлагаю вернуть ему деньги или закажу новый. Говорит, что ничего не надо, только вот это был подарок ручной работы от его мадам... Показать ещё

Расстались они через неделю после этого происшествия, так как, по его словам, она вынесла ему мозг невероятно с этим несчастным браслетом, пилила и пилила, мол, какого фига снял, зачем кому-то отдал. Я в этом всем не вижу ни мистики, ни чего-то сверхъестественного, просто совпадение и моя рукожопость. Но окружающие теперь меня считают ведьмой, а его мама подарила огромную корзину фруктов, ведь то был браслет, значит, часть приворота...

что она имеет право провозить инструмент в любом общественном транспорте бесплатно. На остановке "Рынок" заходит мужчина с полной корзинкой яиц и садится рядом с девушкой. Кондуктор не унимается и орет на весь автобус, что сейчас всех "обилетит", вернется и все равно заставит платить за багаж. Девушка уже чуть не плачет. На следующей остановке мужчина с корзинкой выходит, а на его место садится другой мужчина, который только зашел в автобус и историю эту не слышал. Кондуктор продолжает орать, плати за контрабас и все тут. Мужчина спрашивает у девушки в чем дело, та объясняет и показывает бумагу о провозе контрабаса бесплатно. Мужчина поворачивается к кондуктору и говорит:

— Отстаньте от девушки, ну чего прицепились, вот у нее и бумага есть, что может провозить контрабас бесплатно.

Тут кондукторша и заявляет с ненавистью глядя на мужика:

— А вы мужчина молчите лучше, а то сейчас заставлю за ваши яйца платить(она не видела что мужик с корзинкой уже вышел)

У мужика вытягивается лицо и он очень громко и недоуменно на весь автобус:

— ЧТО ЖЕ У МЕНЯ ЯЙЦА БОЛЬШЕ КОНТРАБАСА ЧТО ЛИ???? ???????

До конца маршрута в автобусе все лежали от смеха!!!!))))))))))))

пауза — и так часами. И, главное, не скажешь ему ничего: ну надо человеку, и не ночью ведь. Через месячишко затихает (видно, дыры замазывает), и все по новой.

И тут я родила! (Спасибо, не надо оваций!) Колики, пеленки, диатез, недосып — сосед как-то подзабылся. Но когда ребенке было месяцев пять, у соседушки началось очередное обострение. Сначала сынуля просто орал.

Потому что разбудили. Без энтузиазма. Разбудили — поорал — уснул — разбудили и т. д. Но быстро замечаю неладное: лежит маленький паразит, радостно блестит глазками и явно прислушивается. Включается перфоратор — детеныш с энтузиазмом разевает рот и визжит так, что непроизвольно сама рот разеваю, чтобы барабанные перепонки через ноздри не вылетели.

Перфоратор испуганно глохнет, ребенка тут же затыкается и с довольным видом ждет очередной попытки соперника. Казалось бы, ну сколько может выдержать и выжать существо весом шесть-семь килограмм? Но детский визг на грани ультразвука забивал несчастный механизм как Шаляпин — Укупника!

И сосед сдулся. Нервишки подвели. Одно дело тихо-мирно сверлить мозги всему подъезду, и другое, когда при каждой попытке включить перфоратор из-за стены слышен истошный детский ор. Тут, видимо, возникают подозрения, что что-то не так. И не стоит — в воскресенье. И могут дать в морду.

Короче, уже на следующий день заметила, как сосед из-за занавески караулит, выжидая когда мы идем гулять на улицу. Победила молодость!

Примерно через неделю случайно сталкиваемся у лифта: сосед и я с сынулей в слинге. Сына сладко спит, положив голову мне на грудь. А сосед на глазах раздувается от обиды и — ясно видно — хочет высказаться. Заходим в лифт, нажимаем на двенадцатый этаж, сосед с выражением оскорбленной невинности поворачивается ко мне и прямо вот уже рот разевает, но тут детка открывает глазки, с ужасом видит прямо перед собой чужого дядьку и...

... Вот боинг на взлете — фигня. Реально. Писк комариный. Только понимаешь это, когда есть с чем сравнивать...

Больше перфоратор мы не слышали. И сосед с нами не общается. Он, кажется, левым ухом теперь не слышит, и вроде как глаз у него дергаться стал, но у нас свои проблемы. У нас зубки начали резаться, хе-хе...

что это она мне позвонила. Она сказала, что это другое.

Я стоял с двумя трубками, у меня подгорало, и я подумал: а мне кому позвонить? И понял, что некому. Все, кому я мог бы, в эту минуту тоже стояли у плиты с двумя трубками. Мы — те, кому звонят.

Нас называют поколением Х. Буква как в анкете, где не нашлось подходящей графы. У бумеров есть биография, у миллениалов пресса, у зумеров всё остальное, уже и альфы какие-то подрастают. А нам выдали крестик и забыли. Хотя если честно посчитать, кто кому что должен, нам полагалось бы не имя, а памятник. Желательно при жизни, пока есть кому посмотреть.

Начиналось всё, впрочем, мирно. У нас во дворе ключ носили на шее, на шнурке от ботинка. Не потому, что родители были плохие, а потому, что они были на работе, а мы были большие. В семь лет большие. Вот с этого "большие", по-моему, всё и пошло.

Родители наши жили в мире, где завтра было известно заранее. Институт, распределение, оклад, очередь на квартиру, через двадцать лет ордер. Цена была выбита прямо на вилке и напечатана на обложке книги, потому что никому не приходило в голову, что она может измениться. Денег у этого мира не было, зато было расписание. Государство, конечно, было сволочное, но хотя бы притворялось, что мы ему нужны.

Потом расписание начало сбоить. Сначала это было даже весело. По телевизору человек в очках молча водил руками, и вся страна ставила перед экраном трёхлитровые банки — заряжать воду. Бабушка заряжала, мама заряжала, мы смеялись, но пили.

Водку выдавали по талонам, сахар по талонам, за ними стояли с паспортом, и талоны на водку были твёрже рубля — ими расплачивались с сантехником. Мы варили джинсы в кастрюле с белизной, чтобы вышло "как фирменные", и ходили в видеосалон в подвале, где Шварценеггер говорил гнусавым голосом с прищепкой на носу. В программе "Взгляд" впервые сказали вслух то, о чём на кухнях говорили шёпотом, и родители сидели перед телевизором с таким лицом, будто им читают их собственный диагноз.

А потом расписание кончилось совсем. И выяснилось, что взрослые в семье теперь мы — вчерашние школьники с ключом на шнурке. Отец-инженер неделю молчал, потом поехал в Польшу с клетчатой сумкой. Доцент с соседнего этажа копал картошку на шести сотках, и это была не дача, а продовольственная программа.

Начальник цеха искал цех, цеха не было. Маме на заводе зарплату выдали хрустальными вазами, и она ездила менять их на рынок — ваза на мешок сахара. В ларьке у остановки продавали спирт "Рояль", "ножки Буша" и ликёр "Амаретто" одного цвета с ликёром и с ядом. А главное, исчезло то, чем родители дорожили больше зарплаты: уверенность, что послезавтра будет как вчера.

Деньги мы меняли столько раз, что перестали к ним привязываться. Сначала за три дня надо было успеть сдать сторублёвки, потом нули на купюрах росли быстрее, чем мы успевали их считать, потом нули отрезали обратно.

Сбережения родителей, те самые, "на чёрный день" сгорели вместе со сберкнижкой, и чёрный день наступил именно поэтому. Каждому выдали по ваучеру и объяснили, что это две "Волги"; у большинства он ушёл за бутылку. Потом мы сами отнесли первые заработанные деньги в красивый офис с рекламой по телевизору, и офис исчез вместе с рекламой.

Мы единственное поколение, которое умеет в уме переводить любую сумму в доллары, в зарплаты и в квадратные метры одновременно. Это не талант, это травма.

Мы выкрутились. Не все одинаково, но выкрутились. Научились считать деньги, договариваться, начинать с нуля во второй и в третий раз.

В тридцать переучились с кульмана на компьютер, в сорок писали первое в жизни резюме и объясняли двадцатипятилетней девочке из отдела кадров, чем занимались последние двадцать лет.

В пятьдесят освоили видеозвонки, электронные подписи и слово "онбординг". Каждые десять лет мир объявлял, что всё, чему мы научились, больше не нужно, и мы шли учиться заново.

И усвоили главное правило: никто не придёт. Ни государство, ни профсоюз, ни добрый дядя. Если проблема твоя — тебе и решать.

Теперь нам за пятьдесят, и у нас два фронта. Сзади — стареющие родители, которые до сих пор ждут от жизни порядка, справедливости и благодарности, потому что им так обещали. Мы водим их по врачам, объясняем, почему лекарство из рекламы не поможет, и втайне заводим им карту, чтобы пенсия не лежала под матрасом. Впереди — дети, у которых есть личные границы, травмы, выгорание, ресурс и ещё десяток слов, за которые нас в их возрасте отправили бы в комнату подумать.

Я утрирую, конечно. Но когда слушаешь, как двадцатилетний человек устал от токсичного окружения, невольно вспоминаешь, что в десять ты сам грел себе суп на газу, в двенадцать стоял за молоком с бидоном, а в пятнадцать кормил ужином всю семью. И никому, ни тебе, ни маме, не приходило в голову называть это подвигом. Это называлось "большой уже".

Так мы и застряли посередине. Должны вверх, должны вниз, должны государству, которое вспоминает о нас, когда нужны налоги. Родители вырастили нас с таким чувством долга, что им можно колоть дрова. Дети научились прекрасно объяснять, где проходят их границы. Наши границы потерялись где-то во время перестройки, вместе с вкладами в сберкассе.

А жаловаться мы не умеем. Нас учили обратному. Упал — вставай. Заболел — таблетку и на работу. Устал — отдохнёшь на пенсии. Если доживёшь.

Мы, кстати, единственные, кто ходил к врачу бесплатно, потом платно, потом по страховке, потом снова платно, и так и не понял, в какой из этих систем его, собственно, лечили.

Иногда я думаю, что наше поколение так и уйдёт: не от болезней и не от старости, а от усталости. Просто кончится завод. Слишком долго были взрослыми — за себя и ещё за троих.

Хотя нет, не сразу. Сначала доделаем. Досмотрим родителей, доучим детей, раздадим долги, починим то, что сломали другие. И только потом ляжем. С чувством выполненного долга — единственным чувством, которое нам точно разрешили.

И будет нам рай. А в раю — наш двор. Ключ на шнурке, никто не спрашивает, где ты был до десяти вечера, пиво отпускают с тринадцати лет, курить можно в поездах, самолётах и концертных залах, и никто ничего от тебя не хочет. Ни родители, ни дети, ни государство. Телефоны там не ловят. Оба.

Только денег там у нас не будет. Думаю, это предусмотрено специально. А то ведь опять кому-нибудь отдадим.

и погладила её. Зверюшка, вопреки ожиданию, не отскочила, а на морде проявились следы некоей задумчивости. Ну, погладила и пошла дальше. Кошатина соскочила со своего "насеста" и резво побежала следом. Так она дошла за мной до стройки и села у порога вагончика-дежурки. Часа через два я обратила внимание на сидящую у порога кошку. Я открыла дверь и предложила ей:

— Ну, входи.

Кошка проскользнула внутрь, забилась в самый дальний и тёмный угол, под кровать, и немедленно уснула там. Она проспала двое суток, так что я даже, боясь, не сдохла ли она там, запускала руку в щель и трогала это чудо. С того дня она осталась со мной. Дня четыре я выстригала колтуны и вычёсывала её; свалялась она в один сплошной ком, как валенок. А под шкурой выступали рёбра. Постепенно она отъелась, перелиняла, распушилась и оказалась белоснежной, невероятно пушистой красавицей ангорской породы. Меня она сама выбрала в хозяйки и ходит за мной след в след. Всё бы хорошо, но она бросается на всех животных, как только увидит. На всех котов, кошек и совсем маленьких котят. На всех собак, независимо от размера. Людей не трогает, нападает только на пьяных и агрессивных. И ведь какой характер: на улице многие держат крупных сторожевых собак на цепи, так она если видит, что собака за забором и на цепи, нарочно лезет в драку. Оставляет свою жертву, только если та убегает, или если человек её отгоняет палкой. Боюсь, что однажды встретится ей пёс, который сам умеет давить кошек, и жизнь её тут же кончится. Хорошо ещё, кошка необычайно умна, мне удалось обучить её нескольким командам, как собаку: "Нельзя", "Ко мне", "Рядом". Других людей не слушает. Порой уходит из "дома" часов на шесть — погулять и, как подозреваю, погонять собак. Неподалёку живёт стая из пяти голов — мать и четыре взрослых сына, каждая собака — с хорошую овчарку величиной, так я как-то видела: кошка летела по улице, маленькая, пушистая, а собаки, все пять, поджав хвосты, улепётывали от неё. За злобность я дала ей кличку Варвара — "дикая, злая". В округе все кошки, собаки и собачники знают: если вышла гулять Варвара — надо быстро ноги в руки и удирать как можно быстрее и как можно дальше. Но со мной — сама кротость: мурлычет, ластится, лижет руки, лезет на колени. Не знаю, что с ней делать, когда стройка закончится: у меня дома — две кошки. Знаю только, что мы в ответе за тех, кого приручили, и кто сам приручился, и я не смогу оставить на произвол судьбы эту белую морду...