и с кипой бумаг.

Недельщик осмотрел избу и повернулся к Яге.

— Почто налоги не платишь, старая?

— А за что мне их платить? — удивилась она.

— Закон такой, — ответил Недельщик, прохаживаясь, — Грибы и ягоды в лесу собираешь?

— Собираю, — кивнула Яга.

— А лес чей? Государственный. Сбором грибов ты наносишь лесу невосполнимый урон, который…

— Как это невосполнимый? — перебила Яга, — Грибы-то обратно вырастут.

Недельщик хмуро посмотрел на лысого человечка и тот протянул ему бумагу.

— Действительно, — протянул он, пробежав взглядом по листу — А это вот что у тебя? Печка? Дровами топишь, верно?

— Нет, — ответила Яга, — Волшебная она. Сама по себе горит.

— Дым идёт?

— Идёт.

— Ну вот! — радостно воскликнул Недельщик, — Дым наносит урон окружающей среде. На решение этой проблемы нужно золото. Плати налог за использование спецустройства без Государственного разрешения.

— Не буду, — фыркнула Яга, — Поколдую и не будет дыма. За что платить?

Недельщик повернулся к лысому, тот пожал плечами.

— Ладно, старая. А вот изба твоя. Налог за неё платишь?

— За что? — изумилась Яга, — Я ж её сама наколдовала!

— За обслуживание, конечно, — снисходительно улыбнулся Недельщик, — Крыша не течёт? Не течёт. Грызуны есть? Нет. А чья это заслуга? Государственная. Ибо Государство о тебе заботится и не забывает. А ты налоги не платишь! Стыдно!

Баба-Яга захохотала.

— Насмешили, — проговорила она, вытирая слезу, — Крыша не течёт, потому что мне её Леший каждый год перестилает. А грызунов Кот истребляет.

Недельщик снова повернулся к лысому и тот с улыбкой выдал несколько бумаг.

— Значит, говоришь, Леший незаконной трудовой деятельностью занимается? А налоги не платит. Разберёмся.

Яга выругалась.

— А что же насчёт коммунальных платежей, старая? — продолжил Недельщик, — Ни разу не оплачивала ни за свет, ни за воду.

— Вода в ручье течёт, — возмутилась Яга, — А ручей тут без Государственного участия образовался!

— Мы это проверим.

— Да и свет, знаешь ли, тоже не Государственная заслуга! Солнце задолго до вас всех светить начало!

— Глупости какие, — засмеялся Недельщик, — Раз не хочешь платить, ограничим доступ. Не будет тебе Солнце светить больше.

Он просмотрел бумаги и протянул одну из них Яге.

— Это за всё остальное. Плати, или мы имущество опишем в счёт Государства.

Недельщик подошёл к Коту, спящему в кресле и поднял его за шкирку.

— Вот это что? Кот? Вот его и опишем. Тем более, что у него нет разрешения на истребление грызунов.

— Сволота! — закричал Баюн, — Пусти!

— И нужно выяснить, — продолжал Недельщик, — Куда он шкурки девает? Почему не сдаёт Государству?

Только он договорил, как превратился в мышь, а лысый человечек в крысу.

— Надоел, — Яга отряхнула ладони, — Баюн. Баюн! Как поймаешь, целиком не жри. Шкурки оставь. Я их Государству сдам.

на первом свидании? Да и не свидании даже — просто на общей вечеринке. Цветы? Так их в тот день надарят все, кому не лень. А какой-то подарок покупать — так ещё даже и не знакомы. Но ум у сисадмина аналитический, глаз у ассемблерщика наблюдательный, а терпение у железячника невероятное.

Заметил наш Вася, что девушка предпочитает один салат в их заводской столовой. И если он в меню присутствует, то берёт его завсегда. Что же делает наш герой? Идёт за рецептом к поварам? Гуглит его в Яндексе? Нет, то не путь самурая. Наш Вася покупает салат, несёт его к себе в кабинет и разбирает на исходники. Да-да, горошек в одну тарелку, капусту в другую, мелко нашинкованную морковку пинцетом отковыривает в третью. Всё это было взвешено до декомпиляции, промыто, взвешено вновь, подсчитано количество сметаны (или что там было) — и рецепт готов.

Поскольку отдельного кабинета наш Вася не имел, то молва о дизассемблировании салата быстро облетела все отделы. И к тому времени, как необходимые продукты были закуплены, все коллеги, затаив дыхание, следили за развитием событий. Донеслись слухи и до той девушки. А дальше только известно, что салат они уже готовили вместе и в столовой теперь обедают вдвоём.

Хочется верить, что и дальше у них всё будет хорошо. Ведь Вася — он упорный, своего добьётся. А ещё человек творческий. И смекалистый.

прямым текстом сказал: "Не дашь, тебя отчислят, а мужа заберут в армию (тогда служили 3 года и 4 года на флоте)". Мама в слезах, не знает, что делать, до истерики дошло, решили бросать учёбу. Баба Зина послушала, матюками приободрила родителей и посреди ночи набрала телефон.

Родители слышали такой разговор: "Слышь, ты, полковник! Да мне пох[рен], что ночь, [п]опу поднял и отправляй посыльного! Скажи, что Зина звонит". Через 10 минут звонок. Баба Зина разговаривает с кем-то, как со старым другом: "Да ты и тогда был хорош, чего замуж не позвал? Да иди ты, жених хренов. Ну, спасибо за помощь". А далее, как в сказке, говорит: "Ложитесь спать. Утро вечера мудренее".

Утром мама с папой хуеют от извинений декана и от новости, что препод уволен, и им автоматом ставят пятерки. Приходят домой, баба Зина улыбается, пыхтит Казбеком и говорит: "Ну вот, не зря я этого борова через линию фронта на себе тащила, пригодилась боевая дружба". Баба Зина, оказывается, воевала, да в таких местах, что не приведи Господь. Сама четыре раза была ранена, вытащила больше сотни раненых с поля боя, но почему-то героя так и не дали ей. Один из спасенных оказался тогда майор-разведчик, а на тот момент член Генерального Штаба ВС СССР — это высший командный совет всей армии Советского Союза. Он-то и помог родителям.

Ещё он очень любил стол-тумбу на кухне. Там за всегда закрытыми дверками лежал пакет сушеной валерианы. Вот у этих дверок он проводил много времени.

Младший брат всё мечтал его погладить. А Мурзик от него убегал.

И вот Алешка заходит в комнату — Мурзик спит. Алешка подкрадывается к нему, и быстро-быстро гладит... Понятно, что при такой быстроте касания получаются недостаточно осторожными, кот просыпается и убегает. А брат доволен — два или три раза успел погладить...

Летом 1976 года мама с моим младшим братом уехали в санаторий, а я остался на хозяйстве. Мне было 14. Чтобы не терять зря время, устроился дворником в детский сад.

Говорил уже — форточка всегда открыта.

Утром встаю на работу — по всей комнате разбросаны воробьиные перья. Поймал, значит, ночью, принес домой и съел.

Другая ночь — просыпаюсь от его воплей. Ласточку уже придушил, кидает её по комнате, хватает и снова кидает, и орет в возбуждении. Отобрал ласточку, выкинул в форточку, а его посадил на оконную раму. Дескать — хочешь, ступай за ней, хочешь — оставайся. Он за ласточкой не пошел — остался ночевать в комнате.

Ещё раз было... Кухонный стол-тумба оказался открытым. Захожу в кухню — оттуда торчит его задница. Морда в пакете. Смачно жрет сухую валериану. Вытащил его оттуда, закрыл дверки, сел за уроки. Он заходит ко мне в комнату конкретно пьяный. Задние лапы обгоняют передние, и пошатывается. Попытался запрыгнуть на стол — сорвался. Кое-как залез на стул, с него — на стол. Уставился на рыбок в аквариуме. Поднялся, долго смотрел на рыбок сверху. Полакал воду. Это понятно — жажда во хмелю. Снова долго смотрел. Потом с размаху врезал лапой по воде — брызги попали на мою тетрадь. Никогда раньше он так не делал. Снял его со стола — кинул на свой диван. Такое впечатление, что он уснул уже в полете.

Больше я его валерианой не перекармливал.

Спросил сейчас у мамы — сам не помню — откуда он у нас взялся? Мама тоже не вспомнила. Просто жил, и всё. И расстались тоже просто — ушел и не вернулся.

Я, сколько в той квартире ещё жили, никогда форточку не закрывал. Ждал, наверное...

Конечно ждал.

А в этих местах ротвейлеры встречаются в четыре раза реже людей. Я засекал. Соответственно, в восемь раз реже лосей. Короче. На восемь виденных мной в этих местах лосей это был первый ротвейлер. Да. Вы бегущего ротвейлера видели? А бегущего на вас?

Я встал. Наблюдаю. А что остается? Красиво бежит. Точно на меня. Смотрит, правда, неестественно как-то. Не вперед, а куда-то вверх. Так и скачет, башку задравши. Ну я так подобрался слегка. Не, я собак-то никаких не боюсь. Кроме неадекватных пекинесов. И то больше из-за хозяек. Но этому-то куда тут еще так спешить, кроме как на обед мной?

Он мимо меня – шшшшух! Красивую такую переставку сделал, огибая. И дальше. Только трава полегла. Я вслед посмотрел – а он уже за кустами. А там дальше нет ничего. Река. И все. И луга на той стороне. Загадка.

Только я снова тронулся, нате. Из того же перелеска, откуда только что псина выскочила, мчится мужик. Ага. И бежит, главное, точно так же, как этот ротвейлер. Ухоженный, лоснится, язык на сторону, и башка куда-то к верху задрана.

До меня добегает. Останавливается. Согнулся, руки в коленки упер. хрипит. Видно же – редко бегает. Сдох, марафонец.

— Мужик! Пых-пых-пых! [м]ля! Пых-пых-пых! Тысобаку – пых – тут – пых – не видел? Хрррр!

— Ротвейлера? – я закурил.

— Точно! Пых-пых! Хрррр!

— А вон туда побежал. – я махнул сигаретой за спину в сторону реки.

— Вот с@ка! Хрррр! Пых-пых-пых! Ух! Все! Не могу! – и упал жопой в траву.

— Вернется. Там дальше бежать некуда. Река. Болото. Он же через реку не поплывет.

— А вот кто его знает! Хрррр! Если шарик не свалит – поплывет как нех[рен] делать. Дай закурить, – мужик потихоньку приходил в себя.

Я протянул сигарету.

— Чего он ломанулся-то?

— [м]лять! За шариком!

— За каким Шариком?

— Понимаешь. Мы мимо просто ехали. Остановились поссать. Ну а этому же размяться надо? Шесть часов в машине. Ну я шарик и надул. Ему шарик надувной – лучше ничего не надо. Будет его гонять, пока не лопнет. Я его к этим шарикам со щенка приучил. Специально. Ну, чтоб петард не боялся. Фейерверков этих чертовых. Звуков, короче, громких. Он шарик гоняет-гоняет, потом или прокусит, или лапой. Тот хряпс – и лопнет. У меня этих шариков полный бардачок.

Мужик передохнул. Я ждал. Все ясно. Шарик ветром подхватило – пес за ним.

— Ну, вот. Я стекла пока протираю. Этот резвится. С шариком. Он шарик-то носом поддел, тот хлоп – и на кусты. Бах! И лопнул. Ну и всё. Шарик лопнул – можно ехать.

Мужик вздохнул и сделал круглые глаза.

— И вдруг. Смотрю. [м]ля! Точно из этих кустов. Где шарик лопнул. Только далеко. Выплывает этот чертов дирижабль! Красный! Как наш шарик. Этот как увидал, у него видно в мозгу чего-то закусило, и он кааааак побежит! За этим статосратом. Я – за ним. [м]лядь! Даже машину не закрыл!

— Тут нет никого. Только лоси, – успокоил я.

— Какой сратостат?

— Ну ты чего, мужик? Вон же! – и ткнул рукой мне за спину и вверх.

Я обернулся.

С той стороны реки, километрах в двух навскидку, высоко в небе висел ярко-красный огромный воздушный шар. Настоящий. Большой. Взрослый. И визуально, если прикинуть, он да, точно соответствовал размерами обычному надувному шарику метров с десяти. Я аж присвистнул. Откуда? И как я его раньше не заметил?

— [п]опа! – сказал мужик. – А ты говоришь – не поплывет через речку. Как два пальца! Он же на этих шариках повернутый. Пока не лопнет – не отстанет.

— Слышь? А ведь если на ту сторону поплывет, сам обратно не вернется. Не поплывет.

— Точно? – я кивнул.

— Точно! Не знаешь, где тут ближайший мост?

— Знаю. Сам долго не найдешь. Я покажу. Пойдем сначала на реку глянем. Там далеко видно.

— [м]лядь! Слушай! А машина?

— Что за машина?

— Джип. Паджера. Может я....?

— Да ладно. Местные не тронут. Мы быстро. Тут пять минут до реки-то. Если переплыл – увидим. Там поля, на той стороне. Может сплаваешь. Речка неширокая. А я к машине схожу. Покараулю. Или наоборот. Только он меня слушать не будет.

— Ладно. Пошли. Решим. – мужик явно приободрился. – Слушай, спасибо тебе. Я без собаки отсюда один хрен не уеду. Год жить буду.

— Найдем.

Я потянулся за удочками. Он тяжело поднялся, отряхивая задницу. И вдруг заорал:

— Ну что, с@ка?! Нашаро@бился, засранец?

Я оглянулся из-под руки.

От кустов, виновато тупя башку и поджимая то место, где у большинства собак хвост, мокрый как цуцик, понуро брел ротвейлер.

— Иди сюда, сынок! Иди, ссученок! – радостно орал мужик и притопывал от счастья. – Ща те папка знатных люлей вваливать будет!

Не доходя до нас метров десяти, пес вдруг остановился. Повернулся к реке. Задрал башку и зло и обиженно гавкнул. Потом присел на задницу. Глянул в нашу сторону. И натурально, в голос, заплакал.

Там, за рекой, высоко в небе, непонятно каким ветром занесенный, парил огромный красный воздушный шар.

ниче не могу. Рассказывают: "Приехали на открытие, на день раньше, все как обычно (для тех, кто не в курсе: чаще всего приезжают за день-два-много до дня открытия, ставят палатки, запаливают костры и кушают еду и водку. Преимущественно водку. Часа в 2-3 ночи расползаются по спальным местам, в 4-5 встают и идут на "зорьку" (на болота, утку стрелять). Возвращаются через N часов в лагерь, завтракают, похмеляются и дальше кто куда: кто дальше стрелять, кто домой. В большинстве случаев так, но не всегда). Так вот, приехали, разложились, начали отмечать. Ближе к ночи Слава накушался, зарядил ружье и пошел спать вместе с ним в палатку. Утро, все собираются на зорьку, не могут добудиться Славу, ибо тот зело пьян. Ну и хрен с ним, ушли. Возвращаются, он еще спит. Приготовили завтрак, остограммились, сидят кушают. И тут слегка приоткрывается палатка, высовывается ружье стволами вверх, высовывается Славино опухшее лицо, далее он дуплетом х[рена]чит в небо, и, со словами "Все, я открыл" скрывается в палатке. Через несколько мгновений падает, мать ее, УТКА!! Квадратные глаза 16 мужиков, ощупывание утки на предмет подлинности, обсуждение того, как это вообще могло произойти (не целясь, сбить утку над околком — шанс один на дохрена). Слава, когда окончательно проснулся, так толком и не вспомнил своего подвига, а в то, что сшиб утку, вообще отказался верить. Зато он теперь местная знаменитость. Такие дела.