Когда наконец прибыли сотрудники полиции, они приготовились к худшему.

Они решили, что собака ранена... застыла от страха... или уже погибла.

Но то, что они обнаружили, заставило их сердца замереть.

Под ее телом... спрятанный в снегу... лежал крошечный щенок.

Он едва дышал и чуть не замерз насмерть.

А большая собака, этот молчаливый герой, согревала щенка теплом собственного тела, чтобы сохранить ему жизнь.

Она не нападала.

Не паниковала.

Не бросила его.

Она стала для него щитом.

Одеялом.

Домом.

Но больше всего всех потрясло то, что произошло потом.

Когда спасатели положили щенка в машину скорой помощи... большая собака не бросилась следом.

Не запрыгнула внутрь.

Не сдвинулась с места.

Она просто смотрела.

Словно хотела убедиться...

"Он в безопасности? "

И только когда она увидела, что щенок находится в тепле и под защитой... она наконец позволила спасателям забрать и себя.

Они оба выжили.?

А та ночь оставила после себя урок, который мир никогда не должен забывать:

Верность не всегда кричит.

Иногда... она молчит.

Иногда... она остается неподвижной.

Даже когда холод способен убить.

Потому что настоящая любовь — это не просто чувство.

Это выбор.

И эта собака выбрала... не уходить.??

это утро для записи и приехал первым. Так совпало, что выбранные оказались, во-первых, владельцем и директором студии, а во-вторых, его ближайшей помощницей. Немыслимое совпадение для списка, включающего сотни дикторов? Ну, в принципе, конечно, да. Но есть одна тонкость: если прочие присутствуют в базе в виде одного-единственного примера голоса, то сотрудники, пользуясь служебным положением, пихают себя в базу в нескольких десятках вариантов под псевдонимами типа "Маша Иванова" или "Вася Пердиплюев". Так что не такое уж и немыслимое. Студия маленькая, доходы и того меньше, поэтому лишние деньги вовсе не лишние.

Клиент озвучивает сценарий ролика и оказывается, что в роли дамы не предусмотрено ни единого слова – ей предназначено максимально эротично стонать, начиная от первых трепетных ласк и вплоть до самой кульминации. Ладно, стонать так стонать – чтобы не терять времени, она запускает оборудование, шаманит там что-то одним только звукорежиссёрам ведомое и принимается за дело. Ну а поскольку женщина молодая, красивая и вдобавок только что счастливо влюбившаяся, она позволяет воспоминаниям минувшей ночи охватить себя и стонет так, что через десять минут находящийся в полном восторге клиент решает: материала уже выше крыши и дорабатывать оплаченный дикторский час решительно незачем. Оставив заказчика прослушивать записанное и выбирать для монтажа налучшие куски, взволнованная леди выходит на крыльцо покурить.

Тем временем с другой стороны к этому же крыльцу приближается сильно опоздавший и потому находящийся не в духе директор студии. Клиента, который уже давно должен быть, нигде не видно, сотрудница спокойно себе курит на крыльце, а из-за открытой двери раздаются звуки, не оставляющие сомнения в том, что происходит внутри. Раздражение прорывается в виде энергичной матерной тирады с общим смыслом "Очень плохие люди! Всем же сто раз говорил, что в рабочее время ни-ни! Убью мерзавцев, поймаю без штанов и поотбираю ключи! Кто это там так наяривает?? "На что сотрудница скромно опускает глаза и отвечает: "Я". По-прежнему находящийся в бешенстве, но теперь ещё вдобавок и офигевший директор задаёт второй, в чём-то логичный вопрос: "С кем? "И получает ещё более закономерный ответ: "С тобой".

с трудом встал, на правую ногу ступить не могу.

Снял автомат с плеча, поковылял кое-как, используя его в качестве трости. Приклад вниз, а на мушку опирался рукой. Временами просто скакал на левой ноге. Останавливался отдыхать. Идти было километра два, наверное.

Пришёл в караул, доложил начкару о неприятности, вижу его раздумье – что делать. Хлопотно это – вызывать из роты мне замену. Это надо звонить кому-то из офицеров домой – будить, объяснять, в чём дело. Тому идти в роту – смотреть составы завтрашних караулов и нарядов, определять – кого сейчас поднимать на замену Гладкову. Выдавать автомат и патроны, перед этим звонить дежурному по части — объяснять необходимость открытия ночью комнаты для хранения оружия, потом сопровождать этого нового караульного до караульного помещения. И решать – что делать с Гладковым, как доставлять его в санчасть. А завтра ещё и кучу рапортов отписывать о происшествии и принятых мерах.

А я же ещё и не уверен, что перелом. Вдруг просто растяжение, завтра может всё пройдёт, а я такой переполох этой ночью устрою. Говорю начкару: "Товарищ лейтенант! Я на девятом стою, он же двухсменный-ночной. Утром склады откроют, часового снимут. Мне осталось одну смену отстоять. Так я эту смену могу на губе отстоять, а с губы часового на девятый можно отправить".

Начкару моя схема понравилась, и я пошел отдыхать. Но сначала снял валенок – посмотрел ногу. Лодыжка начала отекать. Понятно, что если лягу на топчан разутый, то через час нога в валенок не влезет. Лёг обутый.

Через час – "Смена подъём! "

На одной ноге доскакал до пирамиды, взял автомат, встал в строй. Томский, которому вместо тёплого коридорчика гауптвахты достался мой девятый пост, недовольно на меня посматривает и шёпотом матерится по-якутски: "Абас кынси! "

Отстоял свои два часа на губе, сдал пост. Начкар говорит: "Оружие и патроны оставляй здесь – двусменники отнесут в роту, а сам иди в санчасть. Разрезаю штык-ножом голенище валенка, снимаю его, рассматриваю чудовищно распухшую лодыжку.

Прыгаю на одной ноге из караулки. До санчасти километр-полтора. Из тёплого бокса выезжает командирский УАЗик. Водила охотно соглашается меня подбросить. В санчасти хирург осматривает лодыжку, и отправляет меня на санитарной машине в госпиталь. Там прыгаю по коридорам и лестнице на второй этаж до кабинета хирурга. Хирург выписывает направление на рентген, который на четвёртом этаже. Скачу туда. Делают снимок, велят подождать на стуле в коридоре. Рентгенолог выходит с результатом: "У тебя перелом лодыжки".

Встаю, спрашиваю:

— К хирургу идти?

— Куда ты пойдёшь?! С переломом нельзя ходить! Сиди, сейчас костыли принесут…

могли вернуться домой живыми и здоровыми.

В сегодняшнем материале рассказываем подробности боевого пути сержанта. Вы узнаете, за что она была награждена орденом Славы III степени и что вспоминала о войне.

Антонина родилась в 1923 году в Москве. Когда началась Великая Отечественная, девушка училась в восьмом классе. В начале войны Захарова хотела отправиться на фронт добровольцем, но ее не взяли из-за возраста.

Тогда она устроилась токарем на станкостроительный завод имени Орджоникидзе. В свободное от работы время Антонина дежурила на крышах, тушила зажигательные бомбы в бочках с водой или песком. Ее отряд обнаружил немецкую диверсантку, которая подавала световые сигналы самолетам противника.

В октябре 1941 года фронт стремительно приближался к Москве, завод стали эвакуировать в Нижний Тагил. Захарова отказалась уезжать, вступила в комсомол, пошла в военкомат, но получила новый отказ.

Тогда Антонина поступила в ремесленное училище, где изготавливала мины для фронта. После многочисленных просьб девушка все же была зачислена в ряды Красной Армии. В 1942 году она проходила службу в 50-м зенитном полку, который прикрывал воздушное пространство на подступах к Москве в районе станции Булатниково.

Но Захарова хотела оказаться непосредственно на передовой. В конце 1943 года она добилась того, чтобы ее перевели в снайперскую школу. В ноябре 1944 года Антонина прошла курс обучения и попала на фронт под Варшаву. Вскоре началась напряженная боевая работа. Вот что снайпер вспоминала об этом:

"Когда первого фрица я убила, вернулась, ко мне пришел журналист, хотел взять интервью. Чего уж говорила — я не знаю, но я ни в этот день, ни на следующий ни есть, ни пить не могла. Я знала, что он фашист, что они напали на нашу страну, они убивали, жгли, вешали наших, но все-таки это человек. Такое состояние что…

Второго когда убила, тоже было ужасное состояние. Почему? Потому, что я же в оптический прицел его видела: молодой офицер. Он смотрел, вроде, на меня, и я вдруг его убила. Но это же человек! В общем, состояние ужасное. А потом уже чувства как-то притупились. Убивала — вроде так и положено".

В начале 1945 года Красная Армия начала наступление в Польше. В середине января дивизия, где служила Захарова, штурмовала Варшаву. Для ближнего боя ее отделение снайперов, состоявшее из десяти человек, вооружили пистолетами-пулеметами. Девушкам также выдали большой запас гранат.

Немцы оказывали упорное сопротивление, но 17 января 1945 года Варшава все же была освобождена. Советские войска продолжили наступление на запад. Вот что вспоминала Антонина Захарова:

"Когда форсировали мы Вислу, там какая-то была высота. Нас, девушек, и еще человек 5-7 ребят оставили держать эту высоту, а наша часть шла дальше, гнала фашистов. И нам пришлось два дня ее держать. Ночью немцы старались взять "языка".

Если бы знали, кто перед ними, конечно, они бы нас растоптали. Но они не узнали. Мы не допустили этого. Отбивали атаки, я даже стреляла из противотанкового ружья и пулемета. Отдача у него очень сильная. Здесь тоже не пришлось из винтовки стрелять, только иногда использовала ее прицел для наблюдения. Мы высотку эту удержали, а потом наши подошли".

Девушка особенно отличилась 11 февраля 1945 года. В тот день колонна ее дивизии была обстреляна немцами, засевшими в лесу. Захарова первой бросилась с винтовкой на врага. За ней двинулись снайпера ее отделения и бойцы учебной роты.

В результате стремительной схватки вражеская засада была уничтожена, пять немцев было взято в плен. Командир отделения снайперов сержант Захарова в этом районе лично уничтожила двух немецких солдат. За свои заслуги Антонина Александровна Захарова была награждена орденом Славы III степени.

Весной 1945 года Антонина дошла до Эльбы. Перед самым окончанием войны ей довелось встретиться лицом к лицу с немецким солдатом. Вот что она вспоминала об этом:

"Был случай, мы очищали лес. Конец войны, солдат мало, конечно. Снайперов послали опять с автоматами, но винтовки всегда при нас. С одной стороны мы, а с другой —наши разведчики. И вот мы шли друг на друга и забирали в плен, кто там попадался.

Я тут отпустила мальчика. Такой он был заморыш, а у меня брат маленький, тоже такой примерно. Я пожалела его — не убила, и не взяла в плен, хотя конечно не должна была этого делать.

Почему отпустила, не убила? Разве однозначно ответишь?

Знала: Гитлер стал отправлять на фронт даже подростков. Возможно, воспротивилась и женская натура: от самой природы нам не свойственно убивать. А пришлось. Вынудили фашисты. Так я оправдывала свой поступок тогда. Так думаю и сейчас".

Антонина дошла до Победы. Вместе с ней вернулись домой и все десять девушек-снайперов ее отделения. В мирное время Захарова окончила техникум и Московский государственный экономический институт.

В 1953 году вышла замуж за свою школьную любовь, Николая Сергеевича Котлярова (1923-1992) и взяла его фамилию. Работала старшим экономистом в Госплане СССР и Госнабе СССР. В начале 1980-х вышла на пенсию. Много лет участвовала ветеранском движении Москвы.

Антонина Александровна Котлярова ушла из жизни 6 августа 2020 года в возрасте 97 лет.

Times признали словом года в 2016-м. Так называют людей, рожденных в странах "золотого миллиарда" после 1990 года (некоторые социологи предпочитают вести отсчет даже с 1985-го).

Правда, не всех людей, а принадлежащих к среднему и выше классам, хорошо образованных, из далеких от криминала семей и т. д. Самые большие хороводы "снежинок" сейчас можно встретить в старших классах приличных школ и в университетских кампусах, хотя некоторые из этих созданий уже успели выпорхнуть в большой мир и наделать там немало шороху.

Кто такие снежинки?

Это люди, которые: горячо ненавидят насилие. По крайней мере, так им кажется (хотя об этом моменте мы потом поговорим подробнее); превыше всего ставят безопасность (в том числе эмоциональную); особо чувствительны, мнительны и впечатлительны; непривычны ни к лишениям, ни к тяжелому труду, ни к грубому обращению; болезненно реагируют на мнения, отличные от их собственных; считают человеческую историю грязной чередой убийств, истязаний и прочих мерзостей, от которых надлежит полностью откреститься, в том числе с осторожностью относясь к любым текстам и правилам из проклятого прошлого, например ко всей мировой литературе; убеждены в собственной уникальности и высоко себя ценят; обладают довольно ограниченной фантазией; осуждая нетерпимость в других, сами являются образчиками безукоризненной нетерпимости к своим оппонентам; при несовпадении своих представлений с реальной жизнью испытывают серьезный стресс; охотно говорят о своих самых интимных переживаниях; обычно являются политкорректными левыми детоцентристами с феминистскими взглядами, часто вегетарианцы.

Танцы снежинок

Считается, что термин "снежинка" взят из "Бойцовского клуба" Паланика: "Не думай, что ты уникальная и прекрасная снежинка! "Добавим: и хрупкая. Уязвимость снежинок перед отвратительной правдой жизни такова, что психотерапевты могут уже сейчас смело брать дворцы в ипотеку: взглянув в очередную гнусную харю бытия, снежинка впадет в депрессию быстрее, чем ты чихнешь.

Это именно снежинки рыдали — без шуток, на самом деле рыдали, со слезами, громко, открыв рты, — ночами в кампусах перед разбитыми телевизорами, по которым им сообщили ошеломляющую, невероятную, невозможную новость: президентом избран Трамп. Сексист, гомофоб и расист.

Если родители снежинок — левая социал-демократическая молодежь — находили азарт и чувствовали победу, отправляя на свалку истории очередной грязный женоненавистнический мультик о Белоснежке и шовинистских гномах-мужланах, то снежинки выросли в убеждении, что они уже победили. Что этот мир прекрасен, преисполнен фиалками и единорогами и что все прогрессивные люди планеты мыслят одинаково, практически извели грязных, воинствующих империалистических свиней и победили социальное и гендерное неравенство. В общем, давайте просто жить мирно и счастливо, не снимая велосипедных шлемов, чтобы головке не было бобо, если случайно споткнешься!

Известный британский писатель-педагог Том Беннетт в 2016 году писал в The Telegraph: "Приходя в университеты, они уже пугаются, столкнувшись с тем, что мир отличен от их представлений, поэтому они ищут в лекториях защиты и безопасности, а не творчества и знаний".

Защита выглядит следующим образом: нужно всеми силами делать вид, что снежинок — большинство, все они мыслят в одном ключе, поэтому спорным или неприятным мнениям не место в аудитории.

Для лекторов, исповедующих правые, консервативные, милитаристские, ceксистские либо колониалистические взгляды (или позволивших себе лет пять назад неудачно пошутить на одну из этих тем в "Твиттере"), доступ в университеты должен быть закрыт. С такими лекторами нужно разрывать контракты, не­угодных профессоров — выгонять с работы. Эта политика называется "no platforming" — не давать слово тем, с кем мы несогласны. Причем речь идет не о маргиналах, шарлатанах и людоедах.

Нет, студенты строят баррикады, не пропуская на занятия уважаемых светил, лучших спецов в своих областях. Они не хотят понимать этих людей, изучать их взгляды, спорить с ними, в конце концов: эти лекторы могут "принести им огорчения", а комфорт важнее знаний. Так не пропустили в здание Нью-Йоркского университета, например, экс-директора ЦРУ Дэвида Петреуса. Это человека-то, имевшего доступ к самым волнительным загадкам политики!

Колледж Эвергрин (Вашингтон) был вынужден уволить (с извинениями и отступными) профессора антропологии Брета Уайнстоуна и его жену, тоже преподавателя. Сам Уайнстоун, что характерно, прогрессивно мыслящий демократ левее некуда. Но он имел несчастье выступить против задумки студентов провести "День без белых преподавателей", чтобы в этот день выступать и говорить могли только цветные учителя и ученики.

Студенты хотели этим днем "подчеркнуть важную роль меньшинств", а Уайнстоун неосторожно выступил с обращением, в котором указывал, что принципы равенства и свободы слова плохо согласуются с такой акцией и что цвет кожи не должен мешать кому-то работать или учиться. Тут же он получил клеймо расиста, студенты потребовали его увольнения.

А когда руководство колледжа отказалось это сделать, Уайнстоуна стали буквально преследовать: его запирали в аудитории, блокировали его машину, устраивали баррикады у дома, писали ему оскорбительные и угрожающие письма. В конце концов колледж признал, что "не может обеспечить безопасность сотрудника", и уволил профессора.

А сейчас будет страшное — заткните уши!

Впрочем, только но-платформингом для не­угодных современников снежинки не ограничиваются. Рты затыкают и неугомонным мертвецам, пытающимся болтать из могилы. То, что из школ давно изымают неполиткорректные книжки, уже давно не новость, но в последние годы мода перекинулась и на университеты. Так, группа студентов славистики, объединившись с русскоязычными студентами, потребовала убрать из институтских программ по литературе Бунина.

Чем же провинился русский классик? А русский классик посмел описывать изнасилование девушек и писал все время какие-то гадости вроде "…лежала на нарах, вся сжавшись, уткнув голову в грудь, горячо наплакавшись от ужаса, восторга и внезапности того, что случилось" и "…она, рыдая, вдруг ответила ему женским бессознательным порывом — крепко и тоже будто благодарно обняла и прижала к себе его голову". Писатель, который считает, что женщина может испытывать во время изнасилования "восторг и благодарность", конечно, не имеет права омрачать своим существованием "снежный мир". Там ничего не хотят знать про то, что Бунин вообще полагал, что в страхе, боли и суицидальности у человека есть и момент экстаза (вспомним, как застрелился герой "Митиной любви": "…глубоко и радостно вздохнув, раскрыл рот и с силой, с наслаждением выстрелил").

Нет, ну в самом деле, что лучше — знать Бунина или избежать нервного срыва? Снежинки твердо ставят на второе, и преподаватели идут им навстречу. Поэтому теперь профессора нередко пользуются правилом "предупреждения о триггерах". Вот, например, в Оксфордском университете студентов-юристов уже только с триггер-преду­преждениями и учат. Типа: "А сейчас будет описание одного очень неприятного дела с убиванием старушек, расизмом и гомофобией. Просьба к тем студентам, которые могут принять это близко к сердцу, покинуть аудиторию или включить музыку в наушниках". Зачем миру нужны столь нежные юристы и как они потом будут функционировать в судебных залах? Этот вопрос перед профессурой не стоит, куда важнее избежать инцидентов и судебных исков со скандалами сейчас.

Тончайшая грань

Один из любимейших терминов снежинок — "обесценивание". Глубина и сила их ощущений важнее любого мнения, пусть даже экспертного, со стороны.

— О, как я страдаю! Меня укусил комар!

— Точно комар? Не медведь? Их легко перепутать…

— Не смейте шутить над моими страданиями! Не смейте обесценивать мои чувства!

— Ну давай протрем укус одеколоном.

— Не смейте давать мне советов, я их у вас не просил!

— Если тебе так уж больно, зачем терпеть, давай помажем.

— Не смейте обвинять жертву! Я не виновен в том, что стал жертвой насилия! Мои поступки нельзя осуждать, я жертва, я всегда прав!

— Да что же с тобой делать тогда?

— Понимать и сочувствовать!

Да, поколение, рожденное в диких семидесятых, не говоря уж о совсем пещерных временах, не может иногда понять, почему так ужасно, когда в кафе нет твоего любимого смузи. Оно не готово признавать жестокой травмой тот кошмарный факт, что снежинку насилием и манипуляциями в три года приучали к горшку, отняв родной памперс. Поколение семидесятых, ставшее родителями снежинок, с интересом узнает, какими ужасными, лживыми, агрессивными и токсичными тварями они были, как искалечили они детское тело и душу.

Откуда снег?

Том Беннетт солидарен с большинством социо­психологов и педагогов: снежинки — это не результат работы гипноизлучателя, установленного инопланетянами на Луне, а вполне ожидаемый продукт новой педагогики. Снежинки выросли в основном в тех странах, где как раз в это время физические наказания детей стали считаться уголовным преступлением.

Более того, ребенок в наше время вообще максимально защищен от любого дискомфорта и опасности. Дома с детьми переоборудуют в подобие резиновых камер для маленьких буйнопоме­шанных. При болезнях дитя сразу получает обезболивающее. Любые спортивные занятия производятся максимально мягко, с непременной защитой и медосмотрами.

Интересы ребенка поставлены во главу угла: он царь, бог и повелитель в семье. Ему постоянно объясняют, что он самый умный, самый красивый, самый любимый и достоин всего самого лучшего. Даже если он будет поступать плохо, мама с папой все равно будут его любить всегда-всегда: "безусловная любовь" и "безусловное принятие" — это альфа и омега современной родительской педагогики.

Вот, например, рассказ Носова "Огурцы" стал шоком и предметом горячего обсуждения на материнских русскоязычных форумах. Если кто забыл, то предыстория там такова: дети нарвали огурцов на колхозном поле и убежали от сторожа, дома мама в восторг не пришла и потребовала огурцы сторожу вернуть.

"Мама стала совать огурцы обратно Котьке в карман. Котька плакал и кричал:

— Не пойду я! У дедушки ружье. Он выстрелит и убьет меня.

— И пусть убьет! Пусть лучше у меня совсем не будет сына, чем будет сын вор".

Эта драма вызвала живейших отклик в родительских сердцах.

"Ну вот нет ничего в жизни страшнее, чем предательство человека, которому доверяешь. Которого любишь. Для которого несешь эти проклятые огурцы, а получаешь с ноги в самое свое живое и беззащитное" (doc_namino).

"Маму хочется долго и мучительно убивать. Пока не прочувствует как следует, что натворила. А потом оставить с этим жить. Ребенка жалко до слез" (mara dh).

"А потом подобные Котьки вырастают и идут к психологам лечить свои детские травмы маминой нелюбви" (nadezhda_k).

Насилие даже в детской среде выжигается каленым железом. Ребенку не показывают мультиков, которые могут его напугать, а большинство родителей даже отказываются читать своим малышам старые добрые книжки, в которых то в зайчика стреляют, то медведю лапку отпиливают, то королю голову рубят. Предпочтение отдается современной детской литературе, в которой обидевшаяся на хозяйку зубная щетка чуть не упала со стола — и это самое напряженное из возможных происшествий.

Даже в России действует федеральный закон № 436, прямо запрещающий упоминать в книжках для детей смерть, тяжелые болезни, бродяжничество и прочие печальные штуки. "Не думал, что я когда-нибудь это скажу, — говорит Том Беннет, — но дети перезащищены. Они живут в абсолютно безопасном пространстве и, попадая в колледж, требуют такой же защиты, к которой они привыкли с детского сада".

Дивный новый мир?

А может, и хорошо? Может, и правильно? Первое непоротое, доброе поколение изменит лицо Земли, насилие канет в Лету, жизнь потечет по новым законам… Ну, будут все сидеть на прозаке, но прозак лучше, чем "Першинг". Правда, есть на планете и другие культуры, где для снежинок условий пока нет. Но, может, общее смягчение нравов и туда как-нибудь доберется лет за двадцать? Увы, но приходится признать, что снежинки лишь на словах противники насилия. Да, вероятнее всего, они не будут защищать девушку при нападении хулиганов, а предпочтут разумно позвонить в полицию. Но приехавшей полиции они дадут карт-бланш на жесткое задержание хулиганов и на сколь угодно длительные сроки для них.

Снежинки не отказываются от насилия, они просто делегируют его властям. Они легко бывают грубы, когда уверены в своей безопасности. Они способны, как мы видели на примере эвергринского профессора, на травлю и издевательства. Насилие, которое обеспечивает их защищенность, — это прекрасное, правильное насилие.

Просто этим должен заниматься кто-то специально обученный, а им позвольте сидеть в своих велосипедных шлемах на детских сиденьях. Уж что-что, а свобода точно не является приоритетом в глазах снежинок: дети, которых до четырнадцати лет водили в школу за ручку и не оставляли одних, к ней не приучены. Более того, они ее боятся, особенно когда свободой пользуются те, с кем снежинки не согласны.

Худшее, что может позволить себе сейчас политик, актер, писатель, врач — это произнести что-то такое, что вызывает у снежинок страх. К примеру, заступиться за голливудского продюсера, соблазнявшего актрис, или сказать, что пассивное курение не причиняет никому вреда, а феминизм — довольно глупая штука… То есть пойти против той левой идеологии, которая господствует более полувека на европейских и американских кафедрах и которая стала катехизисом снежинок.

Когда снежинкам становится страшно, они объединяются и, не жалея энергии, устраивают метель виновнику их страха: судебные иски, разгромные статьи, тонны писем с оскорблениями, бойкотирование компании, не вышвыр­нувшей злодея на улицу. Сегодня снежинки, пожалуй, одна из самых мощных, мобильных и значимых диаспор в странах первого мира — сообщество, которое нельзя игнорировать. ­