как независимый и был мало кому известен, я сейчас уже и не вспомню его фамилии. Мне предлагалось ходить по квартирам и собирать подписи в его поддержку. За одну полученную подпись агитатору полагалось двадцать рублей. Приятель уверял, что за день можно спокойно собрать пятьдесят подписей — получалось штука в день! Безумные деньги по тем временам, и я согласился, не раздумывая.

Но быстро выяснилось, что команда "независимого" кандидата плохо подготовилась к кампании. В округе не расклеили наглядную агитацию в поддержку нашего героя, на руки агитаторам выдали лишь по небольшому листочку с его биографией, где не имелось даже его фотографии. После первого дня работы я почти ничего не собрал, но зато понял, что самое главное в этом деле — фотоснимок кандидата. Поскольку его никто не знал, я позаимствовал из Интернета снимки не особо известных у нас, но фотогеничных киноактеров Голливуда и лауреатов Нобелевской премии (у тех очень мудрые лица на официальных фото) — для избирателей разного возраста, пола и социального положения.

Теперь я ходил по квартирам, визуально оценивал контингент ее обитателей и, в соответствии со своей оценкой, предъявлял тот или иной снимок. Дела мои сразу пошли на лад, поскольку я в этой физиогномической практике почти не ошибался, но вспоминается один эпизод.

Попалась мне блондинка лет на 25 (про блондинок уже тогда ходили анекдоты). Посмотрел на нее — дура дурой, рассказываю про выборы в гордуму, про нашего "независимого кандидата". А она только морщится, тараща свои глуповатые глазенки: "Я в этих ваших выборах и кандидатах вообще ничего не понимаю. От чего они зависимы-независимы? От наркотиков? Надо бы хоть взглянуть на человека, какой он весь из себя". Я к этому был, естественно, готов. Ну, думаю, киноактеров ей показывать опасно, может оказаться в курсе. Вынимаю из портфельчика нобелевского лауреата. Она на него таращится, хлопая накладными ресницами, и мотает башкой. "Этот не годится. А другие кандидаты у вас есть? "Я не будь дурак показываю очередного нобелевского чемпиона, а она опять кривит губы! Был у меня еще один снимок нобелевца, предъявляю. И тут она наконец удовлетворенно кивает: "А вот это подходящий кандидат. И немец Людвиг Штермер, и американец Джек Стейнбергер получили Нобелевские премии по физике не по делу, а вот француз Пьер де Жен свой нобель заслужил".

Блондинка ехидно подмигнула мне, но все-таки поставила свой автограф в подписном листе.

интересное.

Компания очень быстро превратилась в одного из мировых технологических гигантов. Telefunken делал радиоприёмники, усилители, оборудование для телевидения и звукозаписи. В 1928 году его инженеры создали первый в мире двухтактный усилитель, а в 1935-м появился первый магнитофон. Да-да, магнитофон. В 1935 году. Когда у большинства людей главным технологическим достижением было не забыть, куда они положили шляпу.

В сотрудничестве с американской RCA Telefunken участвовал и в создании первой полноценной системы телевизионного вещания. А после войны компания восстановилась, занималась телевидением, радиосвязью, радарами, навигацией и студийным оборудованием. Причём настолько серьёзно, что именно в Telefunken в 1963 году разработали систему PAL — европейский стандарт цветного телевидения.

К 1960–70-м компания была мировой звездой: огромные тиражи, экспорт по всему миру, репутация немецкого качества.

И вот тут появляется главный герой любой истории о гибели великой компании: ЭФФЕКТИВНЫЙ МЕНЕДЖМЕНТ.

Сначала Telefunken объединили с AEG. Потом начали делить компанию на подразделения, продавать части, перераспределять активы...

В 1984 году телевизионное и радиовещательное подразделение продали французской Thomson. Через год остальные подразделения ушли к Daimler-Benz.

А в 1990-х началась уже классика жанра: производство стали массово переносить в развивающиеся страны. Профсоюзы возмущались, люди обращались к властям, но поезд под названием "Оптимизация" уже набирал скорость.

В итоге от некогда огромной технологической империи осталась фактически небольшая компания, которая продавала право использовать имя Telefunken и его патенты.

А дальше — вообще прекрасно.

Сегодня под маркой Telefunken выпускают продукцию около 210 различных предприятий по всему миру. Большая часть — в Китае.

То есть бренд остался.

Немецкая инженерная легенда осталась.

История осталась.

А вот сама компания в привычном смысле — потерялась где-то между "давайте оптимизируем" и "а зачем нам вообще это производство?"

Получилась великолепная бизнес-формула: Создать мирового технологического лидера → десятилетиями развивать → разобрать на кусочки → продать → оставить логотип.

Главное — не забыть сказать, что всё это было сделано ради повышения эффективности.

Ирония особенно прекрасна потому, что Telefunken когда-то буквально создавал технологии будущего, а в результате сам превратился в винтажный шильдик на современной электронике.

Так что если сегодня вы видите телевизор Telefunken, не спешите умиляться немецкой инженерной мысли. Возможно, немец там только имя на корпусе. Остальное вполне могло совершить кругосветное путешествие: разработка где-нибудь в Турции, комплектующие из Китая, сборка в Калининграде — и готово.

Deutschland, 2026: "Made in Germany"

Telefunken: "Ну… когда-то".

Положила я его сверху в тележку с продуктами и покатила к машине. Смотрю, а на парковке мужик так плотно к моей свою машину поставил, что мне двери широко не открыть и сумки туда не пропихнуть, а с другой стороны от машины -бордюр, и открывать двери неудобно. И сам мужик стоит рядом и сумки свои в багажник грузит.

И тут я такая подъезжаю. На тележке. С топором. Посмотрела я на него и на его машину. И он на нас посмотрел. С топором. И вдруг заулыбался мне, как родной, и говорит:

“Давайте, я помогу вам сумки в багажник ваш погрузить, а то я близко машину поставил, а с другой стороны–бордюр и неудобно…”

“Давайте, – согласились мы с топором, – спасибо вам большое”. Бывают же такие чудесные люди!

Ну, погрузил он мои сумки и уехал. Я топор положила на пол переднего пассажирского сидения, села и порулила спокойно домой. Ну, как “спокойно”. Пятница, народу полно, еще все за город стремятся, торопятся. И один на светофоре как меня обгонит, как подрежет, да как затормозит резко, прямо передо мной, на красный. Так я чуть ему в зад и не въехала. Сантиметр остался.

Он такой выходит и начинает орать: “Как водишь, да вообще, да права купила, да надо поговорить”. “А чего не поговорить”, – говорю. И топор так, не спеша, поднимаю с пола. Он от резкого торможения съехал и ручкой мне в педали почти уперся. Мешает. Я выхожу и его вынимаю. И в руках держу. “Чего же не поговорить, – говорю, – мы всегда готовы, – говорю, – к конструктивному диалогу”. С топором. Тот, который с едва целым задом, вдруг сразу как-то подобрел.

Настроение у него, видимо, улучшилось, и он радостно так говорит: “Да я и сам виноват. Торопился. Резко перестроился, резко тормознул. Пятница! Нервы! Извините! ” Быстренько сел в машину свою и газанул под зеленый.

Ну и мы с топором сели и, не спеша, домой поехали. Подъехала к дому, смотрю – мое место стояночное у подъезда заняли. Опять. Стоит кто-то, не из нашего дома. Своих-то я всех знаю. А они – меня… Ну, ладно. Я рядом на аварийке встала, думаю, сейчас сумки тяжелые занесу в квартиру, а потом поезжу по дворам – место себе поищу.

Сумки занесла, топор остался. Дай, думаю, его тоже домой заберу, в машине что ему лежать. Ручка яркая, приметная, вдруг кто позарится. А мы с ним родные уже почти. Взяла его и машину закрываю. И тут, смотрю – водитель, что мое место занял, выходит. “Ой, – говорит, – а я место ваше занял? Да я уже уезжаю, вставайте, пожалуйста! ” И улыбается так по-доброму. “Хороших выходных”, – говорит. И поехал.

Я на свое место встала, и мы с топором домой пошли. И ветер теплый в листьях шелестел. И два выходных впереди было. И солнце светило. Нам. С топором.