гарпунить рыбу, выслеживать зверя, ориентироваться и выживать в тайге. Походы в 15-25 км по заснеженной тайге, 15 км до первого капкана, были для нее разминкой. Покос травы, стогование, заготовка сена — рутинные дела.

Школу назвать школой было сложно, но, к счастью Ярославы, в соседнем поселке — всего то 15 км, жили молодая пара учителей, непонятным образом сменивших жизнь в городе на уют тайги.

Благодаря постоянным занятиям, Ярослава получила достаточный уровень знаний, чтобы в старших классах перебраться в ближайший город, а потом приехать учиться в Новосибирск.

Итого — в цивилизацию вырвался человек, который большую свою жизнь от нее был отрезан

И это дало интересные жизненные ситуации сразу же.

Долгое время у нее не было мобильного телефона, так как она не видела в нем смысла, все, что необходимо, она обговаривала с родителями утром или вечером. родители были в ней уверены и не контролировали ее каждую секунду.

Помните фильм про Электроника? Как он сдавал физкультуру в школе?

Примерно что то такое происходило и здесь. Если были проблемы с учебоЙ, ТО ЭТО ПРЕДМЕТЫ, ОТСТРАНЕННЫЕ ОТ ЖИЗНИ — АЛГЕБРА, К ПРИМЕРУ.

Все, что могло пригодиться — все было на 5 баллов.

Кросс — Ярослава пробежала 1,5 км быстрее всех в классе, вернее, в школе, вернее, в школе во всех классах и во все времена. Физрук долго тряс свой секундомер, думая, что он просто раньше остановился.

После этого Ярослава пробежала 3 км. Потом 5. После этого физрук почесал репу, кому то позвонил и долго, бросая слюни и божась, что то рассказывал, поглядывая в сторону класса Ярославы.

Подтягивание — норматив для девочек был 6 раз отлично. Ярослава начала подтягиваться, когда физрук смотрел на нее с интересом и закончила, когда он уже зевал.

Туда же ушло и метание меча и метание диска.

Лыжи — школьная дистанция 3 км даже не заставляла ее вспотеть. Первый раз возник конфуз, когда Ярославе дали палки, она категорически не знала, что с ними делать. Выбросила палки и пробежала 3 км в два раза быстрее местных спринтеров.

В классе стала неоспоримым лидером после инцидента с местными хулиганами, один из которых — лидер местных задир ущипнул ее за попу. Не особо разбираясь,9 она отвесила звонкую оплеуху, результатом которой стало сотрясение мозгового вещества у данного существа и разрыв барабанной перепонки.

Уехал на Скорой. Через 20 минут у школы был папа с бородатой группой поддержки, настроенной весьма агрессивно.

Узнав у охранника подробности схватки, что сына отправила в нокаут девчонка одной оплеухой, папа мгновенно отправил группу поддержки назад, быстро замял дело с приехавшим нарядом полиции и помчался в больницу заминать дело там, чтобы, не дай бог, такое не вылезло наружу. В школе все знали, слухи быстро распространились, и вскоре подросток уехал в другой город к родне.

После этого Ярославу в школе стали откровенно бояться. Девочки опасались ее прямолинейности, мальцы — просто боялись ее трогать и поэтому не знали, как себя с ней вести. Ходила белой вороной, но была гордостью школы — бег, стрельба, лыжи, все городские и областные соревнования были под неоспоримым доминированием Ярославы.

Вышла замуж — уже в студенческом возрасте. Познакомилась с мужем феерично — чуть не убила его мешком с картошкой. Тащила с вокзала в общагу сумку с продуктами, продираясь сквозь толпу, которая валила на вокзал, обнаружила, что сумка, зацепившись за кого то в толпе, увлекает ее назад — поднатужилась и вырвала сумку с парой мужиков из толпы. Сумка, получив нехилое ускорение, хлестко сбила с ног паренька, стоявшего у входа с букетом цветов.

Приводя в чувство паренька, обнаружила, что сумку сперли буквально из-под носа. В те времена, сумка, полная продуктов, была на вес золота. Картошка, сало, масло, сыр, творог — все, что Ярослава тащила в общагу, чтобы питаться пару недель — исчезло.

С ее слов: меня как током парализовало — от обиды из глаз брызнули слезы. Девчонки в общаге хоть макаронами затаривались, а у меня денег 250 руб и пустая сумка — кефир, хлеб и то на неделю не хватит.

К этому моменту пришел в себя паренек.

Проводил до дома, рассказал, что ждал девушку, но, видимо, не судьба, не пришла.

Со слов Ярославы: я сразу поняла, что он ошибся — как раз судьба и как раз пришла.

Начали встречаться, переломный момент произошел, когда к ним на остановке подвалили трое гопников и, отстранив Яру от избранника, потребовали у того вывернуть карманы.

Со слов Ярославы — я тогда почувствовала себя немного обиженно — вообще то грабить надо было меня, а не Юру, он одет был просто, это я была разодета, как петух на ярмарке.

Оторвав доску от скамейки, Яра разогнала гопников по сторонам ( ну ты что, не знаешь, как дерутся в деревне — отодрал штакетник от забора -и вперед. Я дралась вместе с братьями)

После это Юра и попал в оборот:

— Ты знаешь, — делился Юра воспоминаниями, — Яра сжала меня так, что я понял — если не смогу, то мне капец, ребра переломает. И Юра смог.

Поженились они через три месяца и до сих пор неразлучны.

Иногда любуюсь этой парочкой — высокая, до сих пор стройная Яра и худенький, с обожанием глядящий на жену Юрик, как кролик с Пятачком, идущие на ДР к Пуху.

Некоторые даты и имена изменены.

мгновенно вывела на замену нового игрока со стороны.

В класс явился дедок, лет под семьдесят. Внешности он был интеллигентной, что-то типа Басилашвили из "Осеннего марафона", только постарше лет на двадцать.

Он решил прощупать уровень знаний своей новой паствы и начал со страшной педагогической ошибки — сказал, что бояться не надо, т. к. дабы не омрачать знакомства, двоек он ставить не будет.

Тут джентльмены с ледями моментально расслабились — к доске выходили, но ответами себя и публику не утруждали, а дружно докладывали новенькому, что таких сложных вещей, о которых он спрашивает, ещё не проходили.

Дедок, даже немного расстроился и как бы в поисках выхода из тупика кому-то из вечных двоечников предложил, что если тот напишет на доске столбиками пятнадцать дат и сможет назвать, что же произошло в указанный год, то получит в длинный ряд своих баранок сразу целую четвёрку!

Писать можно абсолютно любые даты, но только в хронологическом порядке!

В воздухе запахло редчайшей шарой! Четыре балла за пятнадцать дат! Предложение было настолько заманчивым, что у стоящего перед доской рука сама за мел схватилась.

После строгого Саныча, это было "золотой жилой", тут же ещё пара, наиболее расторопных одноклассников, предложила учителю обменять их столбики с годами на его четвёрки. Дед согласился, работа закипела.

Наш двоечник написал среди полутора десятка дат и 1961 год, в виду он имел полёт Гагарина, но в радостной атмосфере "золотой лихорадки" решил пошутить и добавил к словам о покорении Космоса и сообщение, что и он родился такого-то... бря того же года.

Это "открытие" было встречено взрывом хохота ровесников, но дед неожиданно похвалил его и посоветовал на будущее остальным тоже не стесняться и включать даты рождения родителей, бабушек и дедушек, а так же другие важные личные и семейные даты в общую хронологию.

Слово дед сдержал — все участники заезда получили свои четвёрки.

На следующий урок на ту же оценку надо было записать и пояснить уже штук сорок дат, а через пару недель столбиками дат вся доска была покрыта. Хронология сдавалась нам, хоть и с боями, но каждый день.

Тогда я внезапно сделал для себя открытие, что моей бабушке в 1917-м было 8 лет, а поженились они с моим дедом перед самой коллективизацией...

Сорок первый — мама во втором классе — немцы в Симферополе, облавы, полицаи запихивают в душегубку рыжего одноклассника вместе со всей семьёй и с грудничком — евреи... История ожила, стала осязаема и превратилась в одно многоликое целое.

Это был простой и гениальный приём Учителя, — каждый смог почувствовать причастность к жизни всей страны и увидел себя в общем строю со своими и соседскими дедами.

"Типичный учитель"

Питерски — Боткинские бараки. Восемьдесят шестой год, сентябрь.

— Петрович, хорош глумиться, койку выбрал? — это прапор пробасил.

— Да на такой шконке до конца жизни проваляться можно – это не у вас, [м]ля, в крытке, смотри, как мяконько…

— Ты знай, особо тут не выступай, а то обратно – голубем сизым прилетишь.

— Мне с УДО соскальзывать интереса нет, я уж тут полечусь.

Так у нас появился новый сосед- Петрович, уголовник со стажем. Весёлый такой, всё прибаутками сыпал.

Засранцы – это потому, что все присутствующие в большей или меньшей степени брюхом страдали. Расстройство желудка – скверная штука — а уж в больнице по этому поводу оказаться – вообще радости нет.

Петрович, из тюремной больнички был переведён в обычную, гражданскую – потому, что там инфекционного отделения просто не было — а по условно досрочному освобождению, он вроде как под режим и не попадал — хотя пока и числился заключённым.

В наколках весь – с ног до головы – когда переодевался, видно было. Звёзды на плечах и на коленях. Ярче всего – во всю грудь — картина Васнецова – "Три богатыря". И явно делал большой мастер – от оригинала изображение отличалось только однообразным синим цветом, не научились ещё тогда на зонах цветные татуировки делать. А так – идеальная копия.

Но здоровенный шрам, пересекавший богатырей наискосок, сверху донизу – это вообще производило впечатление.

— Петрович, это где же тебя так угораздило?

— Да маленький был, заснул в траве, на покосе, а дядя Матвей косой и шуганул — вишь, как прилетело? Слава Богу, жив остался…

— Ну что ты гонишь, у тебя что, с детства наколки эти?

— А тебе что, байку в кайф послушать, или по правде, как на зоне за слова спрашивают, и отвечают? Не приставай с вопросами — не совру. Не веришь, сочти за сказку.

Петрович мужик оказался покладистый и неглупый. Брюхо ему конечно, подвело – по пять-шесть раз в день на горшок тащило – ну мы все такие там были. Выздоравливали потихоньку.

Совсем лежачих в палате было двое – Коля, отслуживший дембель со Средней Азии — домой ехал в Петрозаводск, но только до Ленинграда добрался, скрутило, и дед Егор – этот вообще ни на что не реагировал, мычал только тихонько, когда совсем туго становилось.

Им медсёстры судно под задницу подкладывали — если успевали. Иначе приходилось опять постельное бельё менять, и меж ног потом влажным полотенцем протирать от коричневой пенки – ну и запах стоял в палате, нарочно не придумаешь.

Больница, блин.

Сестёр было двое – Катюша — молодая такая, симпатичная барышня, лет за двадцать, и Егоровна — суровая молчаливая тётка, от неё разве матюги услышать можно было.

Петрович с Егоровной только взглядом обменялся – сразу за своих друг друга признали. Она ему потом и добавки на обед подкладывала – без слов, лишь головой кивнув.

А Катюша — та ко всем с улыбкой, милая такая. Это очень крепкий стержень надо в спине иметь, чтобы в больничном говне ковыряясь, к пациентам с поносом с улыбкой относиться. Сестра милосердия. Воистину.

— Дочка, а обход будет сегодня? Что-то опять изжога, может каких таблеток пропишут?

— Петрович, вы и раньше прописанные лекарства не приняли – я же видела, выкинули. Вы здесь подольше полежать хотите, чтоб обратно попозже вернуться?

— Молодец, дочка, раскусила старика. Ну, попить дай, и улыбнись по доброму — мне сейчас мало кто улыбается…

Катюша улыбается – говорю же, добрая барышня…

Петрович с собой притащил книжку – истрёпанное Евангелие, там листы чуть не рассыпались, и читал его, губами шевеля, сквозь очки мутные поглядывая. А странички закладывал потёртой фотокарточкой – чтоб не ошибиться, с какой строчки дальше читать.

Опять обед – в палату тележка с кастрюлями заезжает. Тарелки по койкам раздают – это только по названиям тарелки – миски алюминиевые. Но жрать в принципе приемлемо – ложками поскрипывая. Сижу, жру.

Тут у Коли, в углу палаты, что-то не то, кашей поперхнулся? Клокочет, хрипит, пена со рта — Катюша "Помогите!", громко так, а мы что, мы же не врачи?

Посинел парень, пока ему Катюша искусственное дыхание делала, и массаж сердца – отошёл, не стало его. Больница – так бывает. Все смертны. Ну его и раньше кровавым поносом несло – дышал через раз. Не повезло парню.

На каталку мы его с Петровичем вдвоём перекладывали – и простынкой покрыть помогали – Катюше одной не справиться – тяжёлый.

А уложивши, глядь – Евангелие Петровича на полу валяется, задели, уронили, и фотография эта там же.

Катюша – падает на пол, на колени -

— Откуда у Вас это фото? Голос дрожит – она никогда так не разговаривала —

— ОТКУДА У ВАС ЭТО ФОТО?

— [м]лядь, тебе какое дело?! Куда ты на хрен с ногами в душу-то лезешь?! Ты, [м]ля, кто вообще?

— Петрович, грубо и злобно рычал, поднимая фотографию с пола.

Катюша, спотыкаясь, выбегает из палаты, через минуту возвращается:

— Вот, смотрите – показывает Петровичу точно такую же фотографию – только поменьше истёрханную.

Петрович, с остановившимся взглядом, держит в руках два одинаковых фотоснимка.

— Это, [м]ля, это у тебя откуда?

— Это мама моя.

Мне довелось только услышать часть разговора Петровича и Катюши — на лестнице, где на площадке можно было покурить.

— Ты вот что, дочка…

И потом, совершенно изменившимся голосом —

— Ты вот что, Д О Ч К А... Ты подумай, на хрена тебе такой отец, как я?!

— А у меня просто больше нет никого…

Дальше я не слушал – неудобно.

Из больницы меня выписали через два дня — гастроэнтероколит – дома фесталом лечится. Так что я не знаю, как закончилась эта история. Но вот в памяти осталась…

Мелко нарезал сала с прожилками, раскалил сковороду, кинул. До первых шкварок, без фанатизма. Затем сыра набросал плавиться, подождал пока тонкий край у борта сковороды потемнеет. Засыпал киноа, перемешал. Добавил зиры. Пару лет назад купил ведёрко зиры, теперь всюду сыплю, когда жена не видит. Поперчил. Ещё раз помешал. Пока суть да дело мелко порезал лук, укроп и кинзу. Выключил огонь, переложил в большую тарелку, густо посыпал зеленью. Размышлял про помидор, понятно, что нужен, но резать ли? Решил не резать, положил целиком в тарелку, уселся за стол, приступил к трапезе. Поскольку есть надо медленно, включил телевизор, чуть не нарвался на политическую программу, — скорее переключать! — остановился на фильме про бурундуков. Как живут, чем питаются. Хорошо, познавательно. На рекламе сварил кофе.

Жена звонит:

— Киноа нашел? Съел?

— Съел.

— Понравилось?

— Очень.

— Вот видишь! Завтра зелёную гречу сварю!

— Конечно, милая, как скажешь.