— Мы тут гостинцев привезли. Чуть-чуть. Маленькое ведёрочко красной икры и кастрюльку красной рыбы.

Когда я увидел это ЧУТЬ-ЧУТЬ, я о**ел. Маленькое ведёрочко было 12-литровым эмалированным ведром, а кастрюлька, как вы сами догадались, была объёмом литров так пятьдесят.

Я-то понимаю, что они живут в таком месте ДВ, где дешевле кушать красную рыбу и заедать икрой, ибо продукты порою завозят вертолётом, а рыба сама прыгает к ним чуть ли не в дом.

Но это не самое интересное. Они уехали и прислали нам ещё гостинец, по почте в стандартном картонном ящичке. Вытащив извещение, отправился на своё почтовое отделение. И как только я там появился, работник почты не став задавать вопросов, бросилась куда-то в подсобки, с криком "Ну, наконец-то!". Я в непонятках. Что вообще происходит?

Почтальон появилась с посылкой. Следом за ней вылетела кошка, которая у них жила и охраняла корреспонденцию от мышей, с сумасшедшими глазами уставилась на меня.

От почтальона последовал комментарий:

— Кошка с утра с ума сходит, лежит на посылке и тихо мяукает. А по отделению какой-то жутко знакомый аромат исходит и вкусный. Что вам прислали?

Я ответил что не знаю, но как узнаю, расскажу. Если будет что-то съедобное — съем и тоже расскажу.

В посылке оказалась сушеная корюшка (тоже немного, килограмма полтора), приготовленная по всем правилам. Такого в магазине ни за какие деньги не купишь. Спасибо кошке, что посылку не вскрыла. Вспоминаются до сих пор кошкины глаза — вселенская тоска, когда я уходил с посылкой, ведь как не ей было знать (по запаху) какая вкусность лежала в коробке.

Нью-Йорк Таймс писала по этому поводу: "Сам Уолт Дисней отказался от экранизации беляевского романа из-за сложности подводных съёмок, а русские, которые работают на допотопной технике, решили бросить вызов судьбе! "

И да, бросили! Да такой удался фильм, что, по словам тогдашнего министра культуры Е. Фурцевой, он стал подарком министерству финансов — ведь всего за год его посмотрела треть зрителей СССР. Увидели его и зрители ещё более, чем 100 стран. По кассовым сборам фильм крушил все рекорды...

Подарком фильм стал не только казне, но и зрителям. Мне было чуть больше восьми лет, и в клуб нашего рабочего посёлка "Человека-амфибию" ещё не привозили, но моя подруга Наташка была уже в теме: захлёбываясь от восторга, она живописала мне приключения "красивых-прекрасивых" влюблённых и перепела песни, звучавшие в фильме.

Я слушала, широко раскрыв глаза, и это было моё первое впечатление от ещё неувиденного фильма — восторженный Наташкин рассказ...

А создание этой приключенческой ленты и само стало приключением. Начнём с того, что бюджет на съёмки первого в мире игрового фильма под водой был отпущен такой же, как для съёмок простенькой детской сказки в Костромском музее деревянного зодчества.

И фильм этот не был бы тем, что он есть, если бы не технические изобретения и профессионализм оператора Эдуарда Розовского.

На съёмки в Средиземном море и сотрудничество с Жак-Ивом Кусто денег, естественно, не хватило, и пришлось довольствоваться Чёрным морем, живностью не богатым.

Чтобы создать впечатление оживлённой жизни морских обитателей, оператор придумал размещать перед объективом камеры емкость с водой, в которой плавали несколько рыбок — так создалось впечатление богатого подводного мира. Подводные растения сделали из пластика, а в роли акулы, напавшей на Ихтиандра, сняли крупную рыбину, купленную у черноморских рыбаков.

Большой головной болью оказалась безопасность подводных съёмок. Ещё одним изобретением Розовского были специальные боксы для гидроизоляции кинокамер — чтобы никого не убило током.

От давления и перепада температур лопались осветительные лампы — пришлось через министерство обороны добыть лампы для реактивных самолётов.

В итоге за свой "подарок министерству финансов" оператор Розовский лишился партбилета и чуть не оказался за решёткой за перерасход государственных денег в миллион рублей.

Прежде, чем приступить к съёмкам под водой, актёры и съёмочная группа несколько месяцев обучались плаванию в Ленинградском институте физкультуры имени Лесгафта. Анастасия Вертинская плавать училась с нуля.

На роли главных героев режиссёр искал молодых малоизвестных актёров с неземной внешностью: у Гуттиэре глаза должны быть как небо, а у Ихтиандра — как море.

И нашли — Вертинскую и Коренева... Анастасия Вертинская ещё училась в школе, и возле неё неотлучно находилась мама со школьными учебниками и тетрадками. Экзамены юной актрисе пришлось сдавать в Баку — там, где снимался фильм.

А Владимира Коренева ассистентка привела с его дипломного спектакля, и это стало такой удачей, что другого Ихтиандра невозможно себе представить...

Эта роль принесла молодому актёру бешеную популярность — такую, что поклонницы исписали губной помадой все стены в его подъезде признаниями в любви, так что Кореневу пришлось делать в подъезде ремонт за свой счёт.

За безопасностью съёмок под водой следили специалисты по подводному плаванию: вместе с актёрами спускались на дно, забирали у них акваланги, и начиналась съёмка. Продолжалась она не дольше минуты, потом опять надевали акваланг, потом — опять съёмка. Это делалось для эффекта непрерывности.

Юная Настя Вертинская очень боялась нырять, но когда она увидела предложенную ей дублёршу — крепко сбитую чемпионку по подводному плаванию, сказала: "Нет, она вместо меня сниматься не будет! Лучше я утону! "

И, конечно, без музыки молодого, но чрезвычайно яркого композитора Андрея Петрова не был бы этот фильм таким хитом!

Фильм был создан молодыми, влюблёнными в своё дело энтузиастами и стал сказкой для взрослых на все времена...

Много лет спустя Владимир Коренев говорил, что такая "нетленка" может родиться только у бескорыстных, увлечённых людей, не подвластных "жажде наживы"...

Режиссёр вспоминал, что во время кастинга состоятельный кавказский гражданин обещал ему заплатить автомобилем "Волга" за то, чтобы роль Ихтиандра сыграл его сын. Это была очень высокая цена!

И, если бы позарился режиссёр на ту "Волгу", не было бы у нас этого потрясающего фильма! Посмотрели бы мы его разок с тем кавказским сынком вместо Коренева в роли Ихтиандра — и забыли!

А уже больше шестидесяти лет не стареет этот искромётный, яркий и романтичный фильм, и это награда его создателям за их честность, увлечённость и любовь к нам, зрителям!

А теперь представьте, что увидела вздорная баба, вернувшись домой?

На скатерти лужа крови, а в центре стола возлежит отрезанная голова зятя с высунутым языком и скошенными глазами.

Тещенька завизжала с такой силой, что с потолка свалилась криво висящая люстра и долбанула любителя розыгрышей прямо по кумполу. Зять, правда, не окочурился, но оглушительно заорал.

Теща, услыхав, как отрубленная голова отчаянно матерится, окончательно потеряла рассудок и метнула в парня только что купленный трехлитровый баллон с томат-пастой. Естественно, банка попала шутнику прямо в лоб.

Очевидно, кости у мужика были толщиной с бетонную плиту, потому что емкость разбилась, добавив в пейзаж краски.

Бедный зять потерял сознание да так и остался сидеть под столом, теперь уже точно похожий на труп. Баба, воя, словно заевшая кофемолка, опрометью бросилась в отделение милиции, расположенное в этом же доме, на первом этаже.

Пришедшим ментам при виде апокалипсического зрелища стало дурно, и они даже, потеряв самообладание, попятились к двери. И тут голова, страшная, вся покрытая красными сгустками, подняла веки, бешено завращала глазами, разинула рот и выдала тираду:

— Мама! Вашу мать! Мать вашу! Мама!

Теща свалилась в обморок, один из ментов рухнул рядом с ней, второй оказался покрепче.

— Ты того.. , этого... — забубнил он, — паспорт покажь!

— Ща вылезу, — просипела башка, — и достану, погодь маненько.

Очевидно, перспектива узреть летающую по воздуху за документом голову настолько впечатлила служивого, что он с воплем:

"Спасите! Вампиры!" — ринулся за подмогой.

Когда отделение почти в полном составе, с табельным оружием на изготовку вломилось в квартиру, зять, по-прежнему покрытый кетчупом, вызывал "Скорую помощь".

Итог шутки: у тещи гипертонический криз, один мент стал заикаться, второй теперь всегда глупо хихикает при виде бутылки с кетчупом, зятек получил несколько суток за хулиганство и полное моральное удовлетворение. А теща раз и навсегда перестала приставать к идиоту.

Через это у них с бабкой организовался затяжной конфликт. Мать требовала убрать иконы с глаз долой. Бабка была категорически против. Мать проводила с ней агитационную работу. Стыдила, пугала партией, правительством, лично товарищем Сталиным, и даже один раз пыталась фальшиво и неудачно заплакать. Бабка за веру стояла твёрдо. Периодически то одна то другая пытались привлечь на свою сторону деда. Бесполезно. Дед как Швейцария, сохранял нейтралитет. Только посмеивался в усы. На самом деле ему было абсолютно пофиг. Ему вобще всё было пофиг, кроме лошадей, бани по субботам, да осколка в правом боку, который ныл к непогоде и мешал езить верхом.

И так бы эта бабья война и тянулась до бесконечности, если бы не одно роковое событие.

На очередном комсомольском отчетно-перевыборном собрании мать избрали секретарём комсомольской организации колхоза.

Тут ситуация совсем уж получалась некстати. Что б у комсомолки, бригадира, секретаря, в доме иконостас? Да это ж курам насмех!

И мать поставила вопрос ребром.

Дело дошло до скандала.

— Да мне из-за тебя людям в глаза глядеть стыдно! — кричала мать.

— А мне из-за тебя — нет. — спокойно парировала бабка.

И тогда мать в сердцах брякнула.

— Ах так?! Я твои иконы ночью возьму, и спалю к чертовой матери!

— Токо попробуй! — взвилась бабка, и погрозила дочери костылём.

— А вот посмотришь завтра! — крикнула та, и хлопнув дверью поскакала заниматься своей комсомольско-молодежной ерундой.

Дело было к вечеру. Бабка осталась дома одна. Дед торчал на конюшне, мог прийти заполночь, а то и совсем не прийти.

Бабка обиходила скотину, и стала собираться ко сну. На душе было неспокойно. Зная вздорный и упрямый характер дочери, она не сомневалась, что та и вправду может ночью сунуть иконы в печь. И бабка решила отстаивать свободу совести и вероисповедания до конца. Шансы у одноногого инвалида против шустрой молодой девки были никакие. Это бабка понимала. Тогда она открыла сундук и достала дедово ружьё. Там же нашла два снаряженных солью патрона. Погасила свет, и устроилась в углу на диванчике. Акурат напротив иконостаса.

Брехала где-то собака, вдалеке за околицей смеялись девки и играла гармонь, уютно мерцал огонёк лампады, бабка прикрыла глаза...

Очнулась она оттого, что свет лампады метался по комнате. Кто-то стоял на табуретке, снимая иконы. Одну, вторую...

Бабка перекрестилась на задницу, которая загораживала ей святые лики, подняла ружьё, сказала "Прости мя, Господи! ", и не целясь, навскидку, шарахнула с двух стволов. Впрочем, расстояние было такое, что промахнуться она не могла.

— Уйёоооо! — нечеловеческим голосом заорал дед, бросил иконы, и схватился за задницу.

Бабка выронила ружьё и упала в обморок.

Вечером дед выпил с мужиками по маленькой, и совсем уж было собрался заночевать в конюшне, но желание закрепить результат стопочкой-другой перебороло лень. Он собрался и пошел домой. Заначку дед держал в самом на его взгляд надёжном и остроумном месте. За иконами. А что? С одной стороны — никто не полезет, с другой — всегда под рукой. Ну откуда ему было знать, что именно на сегодня его бабы назначат генеральное сражение в своей затяжной идеологической войне. Да ещё с применением огнестрельного оружия.

Дед сидел голой задницей в тазике с водой, тихонько подвывал, и периодически анестезировал себя внутрь оказавшейся весьма кстати заначкой. Сделав добрый глоток, он затягивал, стараясь перекричать боль.

—... В тёооомную нооочь Ты любимая знаю не спиииишь И у детской кроватки... С ружжоооом! Ты меня поджидаиииишшш!

Он был уже изрядно пьян, дед. Речь его становилась несвязной. Он делал очередной глоток, смахивал набежавшую слезу, и затягивал снова.

— Я шол к тебе четыре го-о-ода, я три держа... Три! Три войны! Белые меня хотели убить.... Фашысты... Ты хоть знаешь скоко меня фашыстов хотело убить? Мильён! Мильён фашыстов меня хотело убить! Меня! И х[рен]! Х[рена] им! А родная жена бац — и... Да куда! Прямо в ё[ж]твоюмать! Я завтра помру, что люди скажут? Напишут — тут покоится Грегорей! Красный командир! Орденоносец! Герой войны! Убитый своёй бабой из свово ружжа в свою жо.... ооойййййййй какой позор!

— Да помолчи ты, герой-орденоносец! — махала на него тряпкой проходившая мимо бабка.

— Ишь чево удумал?! Бутылку за иконы прятать! Вот Господь-то тебя и наказал!

— Он в двадцать девятом! Уййй!... В двадцать девятом он меня наказал! В двадцать девятом! Когда я тебя дуру в жены взял! Тёоооомнааая нооочь, тоолько пуули...

Больше на бабкины иконы никто не покушался.

А где-то наверное через год после её смерти мать потушила лампадку, достала иконы, и убрала их в сундук.

— Зачем она иконы убрала? — спросил я вечером у отца.

Вот тогда он и рассказал мне эту печальную историю.

В списке ее курсантов числился некий Саша по прозвищу Гусь – высокий, нескладный, донельзя застенчивый.

На очередной посадке Саша "ловит козла" – это когда борт после неудачных курсантских манипуляций ручкой управления подскакивает от полосы и взмывает на несколько метров вверх. В результате самолет приходится "усмирять", и не всегда это проходит с положительным результатом: может возникнуть прогрессирующий "козел" с последующим сваливанием машины на крыло. Вплоть до полного "кирдыка". В общем, грубейшая ошибка на посадке.

Самолет заруливает на стоянку. Движок глушится, фонари разгерметизируются. После того, как курсант и инструктор выбираются наружу, положен доклад инструктору по форме: "Курсант такой-то полет закончил, разрешите получить замечания". Вместо этого Саша, едва оказавшись на земле, начинает изображать из себя спринтера – что есть мочи рвать когти куда-то к горизонту.

Картина маслом: высокий, нескладный Гусь, вытянув длинную шею (за что и прозвище получено), смешно загребает своим 46-м растоптанным по бетонке, а следом, что-то вопя на ходу, круглым шариком катится Инесса, держа за "хобот" и, как Чапай шашкой, размахивая над головой кислородной маской.

Вечером, после наших долгих уговоров, Саша, по-девичьи краснея, рассказал-таки о причине своего олимпийского забега.

После того, как он на посадке заделал классического "козла", Инесса, понятное дело, еще на пробеге-торможении начала из своей задней кабины костерить его по СПУ – самолетному переговорному устройству. Такие переговоры в эфир не идут. Выражения, ясно, не выбирала. В конце полосы надо было сруливать вправо, чтобы попасть на стоянку, но растерявшийся от такого потока ненормативной лексики Гусь даванул не правую, а левую педаль. И борт начал поворачивать к лесопосадке, окаймлявшей аэродром. Вот тут Инесса и выдала последнее, что полностью ввело Саню в ступор:

– Ты что, гад, е@ать меня везешь, что ли?!

Жаль, никто не засек время, когда Саша рванул в даль светлую – может, там какой-нибудь рекорд был побит.